Смерть отца
Шрифт:
– Я не волнуюсь.
И рука его на ее руке.
Стучат в дверцу будки. Снаружи образовалась очередь.
– Пошли, – говорит Филипп и берет ее под руку, – зайдем в вокзальный ресторан, подкрепимся, тогда и действия наши будут более разумными.
На вокзале очень шумно. Свистки поездов, топот ног. Шесть часов утра. Филипп ведет Беллу под руку, и она подчиняется ему. У напряжения, которое возникло сейчас между ними, есть четкое название: Саул! Арестованный мальчик стер их отчуждение. Филипп помогает ей снять плащ и хлопочет вокруг нее с необычной мягкостью, словно она нуждается в утешении. У маленького
– Как дела, Белла?
– В норме. Как у тебя?
– Все хорошо, даже отлично.
Оба понимают, что слова, срывающиеся с их губ, полны напряжения. Хорошо, что официант приносит завтрак, еда пресекает разговор. Пока Белла не смотрит на него и спрашивает настойчивым голосом:
– Ну, что мы будем сейчас делать? Как освободим мальчика?
– Об этом я думаю все время, – снова Филипп не говорит всей правды, – Я думаю, что мне надо пойти в дом Иоанны.
– Иоанны? – удивленно срывается с ее губ.
– Ты не знаешь ее старшую сестру?
– Еврейскую мадонну! – произносит Белла на одном дыхании, голос ее жесток и глаза в упор глядят на него. Нет Беллы, стыдливой и нежной. – Ты ее имеешь в виду?
Филипп понимает, что сейчас она думает не о Сауле и его судьбе, что она знает правду. Он опускает голову, чтобы собраться силами и ответить ей. Когда он снова поднимает голову, то видит ее черные глаза, полные гнева и сердечной боли. Слова застревают у него в горле под этим взглядом.
– Да, ее.
– Что ей до наших дел… Я имею в виду, до Саула?
– Потому что ее жених – офицер полиции и служит в центральном управлении на Александерплац. Пойду к ней и попрошу помочь.
– Хорошо, – она встает со стула. Филипп тоже встает. Ощущение у обоих, что все между ними сказано достаточно откровенно.
– Пойдешь со мной?
– Нет. Мое место не около Эдит и ее жениха, – легкий смешок на ее губах, – мое место около Розалии. Ну, поезжай и добейся успеха, – протягивает Белла руку Филиппу, поднимаясь на трамвай, который повезет ее к Розалии.
Филипп хочет сказать – «До свидания», но понимает, что это не к месту и, молча, пожимает ей руку. Трамвай удаляется, унося с собой от него мечту, которая не вернется.
Суматоха работы встречает его на площади. В доме умершей принцессы ремонт в полном разгаре. Над крышей весело развевается флаг со свастикой. Вся площадь обрела новый вид.
Дом Леви погружен в себя за длинной аллеей.
– А, доктор Ласкер, – открывает Фрида дверь Филиппу, – хорошо, что пришли, доктор Ласкер. Положение тяжелое, действительно тяжелое. Откуда вам стало известно? Главное, что вы узнали и тотчас же оставили все свои дела и пришли к нам. Это очень трогает, очень. Елена дежурила около него всю ночь, теперь около него Эдит. Температура поднялась, и доктор Вольф обеспокоен. Разве я нуждаюсь во враче, чтобы понять, что при температуре есть опасность? Я спрашиваю вас, нуждаюсь ли в таком случае в докторе? Питание в таком случае самое главное, усиленное питание. И я ему готовлю это питание своими руками, не даю никому прикасаться к еде уважаемого
Только сейчас Филипп чувствует глубину безмолвия в доме.
– Фрида, – говорит он с беспокойством, – положение тяжелое, Фрида?
– Тяжелое, доктор, я ведь сказал вам, очень тяжелое.
– Пожалуйста, сделайте одолжение, вызовите на минутку Эдит.
– На минутку, доктор. Только на минутку, – Фрида торопится в комнату господина Леви.
Протянутая рука Эдит холодна.
– Хорошо, что ты пришел, Филипп.
– Положение тяжелое?
– Да, нелегкое. Он вернулся простуженным от дяди Альфреда. Дед собрал врачей.
– А сейчас?
– Сейчас он много спит, от слабости.
– Эдит, – медленно говорит Филипп, – поможешь мне, если будет необходимо…
– Ну, конечно, Филипп, – кивает Эдит головой, – если нужно…
Молчание воцаряется между ними.
– Филипп, – слышится шепот Иоанны, собирающейся идти в школу. Ранец у нее в руках.
– А-а, Иоанна, – радуется ей Филипп, как ангелу, принесшему освобождение.
– Филипп, знаешь ли ты, что с Саулом? Он болен?
– Болен? Нет, девочка… Он сидит в тюрьме.
– В тюрьме? – почти кричит Иоанна.
– Да. За какое-то дело. Точно не знаю. Сидит в полиции на Александерплац.
Глядя на морщину, возникшую между бровей Эдит, Филипп говорит прямо ей в глаза:
– Его надо оттуда освободить.
– Эдит, – волнуется Иоанна, – ты должна позвонить Эмилю. Он может его освободить.
– Именно за этим я пришел к тебе, Эдит, – решается Филипп сказать. Глаза Эдит сосредоточены на газете, лежащей около нее на столе в передней. Все, что она слушала вчера обрывками, выглядит на странице подробно и упорядоченно.
…Природа жестока. Человек – часть природы, и так же жесток, как она. Жизнь это война. На войне меняются только формы. Как хищный зверь живет за счет других животных, так народ живет за счет других народов. То, что он жаждет обрести, он должен отобрать у других. Чтобы жить в безопасности и уверенности, он должен сокрушить соседей. Милосердие, любовь к ближнему, все эти христианские принципы выдуманы слабохарактерными. Природа не знает таких принципов…
И еще там было выделено большим шрифтом – Раса господ!
Слова эти в ее глазах, как тысячи бесов, которые гнались за ней, когда она гнала машину домой, спасая душу от этого огненного зала, грохота барабанов и рева голосов. Эмиль остался там, по ту сторону этих слов. Вчера она гнала машину по улицам Берлина, примчалась домой, заперлась в своей комнате, чтобы больше не выходить. Придя домой, тут же поторопилась к отцу в жажде выложить ему все, что с ней произошло, попросить помощи, но нашла дом в паническом настроении. Доктор Вольф склонился над тяжело дышащим отцом. Она сбросила пальто и нарядное платье, долго мылась, пытаясь смыть с тела запах духов и прикосновений чуждого ей шабаша, и затем села у постели отца. Спала урывками и, проснувшись, пришла к отцу. И тут явился Филипп. И именно он заставляет ее обратиться к Эмилю? Глаза ее умоляют отстать от нее. Отстать!