Смерть отца
Шрифт:
Иоанна заглядывает в кухню. Морщинистая седая старуха напевает
– Сядь, – слышен голос за спиной Иоанны.
Это Бартоломеус шел за ней следом. Иоанна не отвечает, лишь поднимает задиристо голову – доказать, что для нее этот мальчишка – пустое место.
– Сядь, – повторяет первенец Нанте и Каролины, – тебе же надо ждать моего отца.
– Ну так что?
– А то, что тебе надо сесть. Если он пошел за графом, то не так скоро вернется.
– Но дело срочное, и я должна уйти отсюда! – нетерпеливо вскрикивает Иоанна.
– Нечего кричать, – отвечает Бартоломеус, – ты должна сесть и спокойно ждать. У моего отца нет ничего более важного и срочного, чем беседа со своим графом.
Бартоломеус присаживается и смотрит на Иоанну, подпирая лицо ладонями. Выхода нет, и она садится напротив него. Молчание, подобно камню, застывает между ними.
– Все эти люди здесь, у вас, очень странные, – прерывает Иоанна молчание.
– Да, – подтверждает первенец, – странные. Мой отец коллекционирует странных людей, как я коллекционирую марки.
– Правда? – удивляется Иоанна толстяку, который оттеснил ее от стойки. – Что это за тип?
– Этот? Это – питон, – говорит первенец и, видя у собеседницы явно подозрительный взгляд, торопится объяснить:
– Это тот, который умеет чревовещать. В юности он чревовещал со сцены в развлекательных выступлениях, а теперь он толкает речи на праздниках, предвыборных партийных собраниях, которые его заказывают. Скажи, за какую партию вы голосуете там, в вашем Движении?
– Мы ни за кого, – отвечает Иоанна надменно, – мы вообще не голосуем, мы не вмешиваемся во внутреннюю политику Германии. Но мы так же…
– Опять «еще» и «так же», – прыснул первенец, явно получая удовольствие.
– Ты снова начинаешь?
– Нет-нет. Чего нам ссориться? Погляди, эти, там, – парень показывает на выстраивающихся в ряд мужчин, собирающихся покинуть ресторан.
– А этот, там, – Иоанна чуть приближается к собеседнику и шепчет, – карлик среди высоких мужчин, тот, которого называют граф Кокс, он действительно граф?
– Граф, граф, – первенец всеми силами пытается сдержать смех, но это ему не удается.
– Снова ты ржешь, как дурак?
– А ты, а ты… Ха-ха! Откуда ты такая, что ничего не видишь и ничего не понимаешь? Граф! У него одиннадцать сыновей, и все такие высокие ростом, а он расхаживает между ними, как полководец, и кличка у него – Кокс… Ты что, не знаешь, что это – Кокс?
– Конечно, знаю, это такой сорт угля.
– Угля, угля! Ребенок! Есть у этого слова и другой смысл.
–
– Лучше тебе не знать.
– Почему?
– Ты наивна, и не стоит тебя портить.
– Стоит!
Первенец Нанте и Каролины смеется, а Иоанну просто изводит любопытство.
– И граф тоже такой? – пытается она выпытать у него еще что-нибудь.
– Граф? – румяное лицо Бартоломеуса расплывается в улыбке, – нет, граф не такой, как они, он другой. У него учатся многому.
– Что я вижу! Поглядите, братья, мой сын и смуглая девочка секретничают в углу! Бартоломеус, я бы на твоем месте не выбрал именно эту, такую смуглую и тощую.
С явной приязнью дергает Нанте Дудль Иоанну за косички и подмигивает своему первенцу. В ресторане воцаряется тишина. Глаза всех обращены к дверям. Там, за спиной Нанте, стоит граф. Высокого роста, одет в черное. И шляпа его черная, но под ней белеет бледное его лицо. Он чихает несколько раз, громко, до слез в глазах, вытирает нос.
– Он болен, – шепчет Бартоломеус Иоанне, – каждую весну нападает на него такая вот болезнь, называют ее, кажется, весенней лихорадкой.
– Вот она, – гремит голос Нанте Дудля, – эта вот, смуглая уродина, принесла письмо.
– Ты кто? – протягивает граф руку покрасневшей девочке.
– Иоанна Леви.
– Из семьи Леви?
– Да.
– Очень приятно. Когда я жил на площади, у своей тети, ты еще не родилась. Тогда в вашем доме все были светлоглазые и светловолосые.
– Да, я единственная брюнетка в семье, – тихо оьвечает Иоанна.
– Смуглая и красивая, – доброта слышится в голосе графа, и Бартоломеус улыбается.
Приступ кашля снова нападает на графа, он прячет нос в платок, извиняясь перед Иоанной. С жалостью смотрит Иоанна на простуженного графа. Несмотря на воспаленные глаза и красный нос, он кажется Иоанне очень красивым.
– Пошли, – граф кладет руку на ее плечо.
«О, Сюзанна, прекрасна наша жизнь!» – наигрывает вертящаяся дверь.
На улице Рыбаков солнечно смеется день. Празднично одетые люди опираются о парапет, тянущийся вдоль реки. Дети играют деревянными палочками, к которым прикреплены длинные бечевки, и ударяют ими по подпрыгивающим и вертящимся волчкам. Воробьи скандалят на деревьях, солнце вселяет хорошее настроение, легкий ветерок поигрывает волнами реки. Граф поднимает воротник пальто и прячет в него лицо.
– Я хожу в весенний день и пускаю слезы, – шепчет он.
– Это не очень приятно, – соглашается Иоанна и скользит рукой по парапету.
Граф ростом выше всех этих людей, греющихся на солнце вдоль реки. Он широко и энергично шагает, и Иоанна семенит рядом, как дрессированный воробей.
– Это Урсула принесла письмо к вам в дом? – склоняется граф над Иоанной.
– Нет, господин, письмо она дала мне в доме принцессы.
– Так ты была в доме моей тети? Ты с ней сблизилась в последние годы?