Смертельные враги
Шрифт:
– Понимаете, но на этом пути нам может кое-кто повстречаться.
– Стало быть, это подземелье обитаемо?
– Нет, но иногда там бывают люди... они собираются и что-то обсуждают... Сегодня у них как раз собрание.
Карлик говорил осторожно, как человек, который не хочет сказать больше, чем следует. Пардальян не сводил с него глаз, отчего смущение Эль Чико только увеличивалось.
– И что же это за люди? – с любопытством спросил шевалье.
– Не знаю, сеньор.
Это было сказано очень сухо. Пардальян понял, что карлик ничего больше ему не скажет. Настаивать было бесполезно.
– Неболтлив!
Вслух же произнес с видом совершеннейшего простодушия, который вводил в заблуждение людей и похитрее Эль Чико:
– А знаешь, я был приговорен к смерти. Да, я должен был умереть от голода и жажды.
Шевалье не сводил глаз с карлика. Маленький человечек пошатнулся. Мертвенная бледность разлилась по его лицу.
– Умереть от голода и жажды, – пробормотал он, запинаясь. – Это ужасно.
– Да, в самом деле, довольно ужасно. Ты, наверное, и представить бы себе такое не мог? Это придумала одна принцесса из числа моих знакомых... ты-то ее не знаешь, к счастью для тебя.
Пардальян произнес эти слова самым естественным тоном, ласково улыбаясь. Однако карлик покраснел и отвел взор. Ему казалось, что чужестранец хочет, чтобы он почувствовал, сообщником какого чудовищного преступления он, Чико, стал.
Содрогаясь от ужаса, маленький человечек говорил себе: «Стало быть, принцесса дала мне пять тысяч ливров, желая уморить француза голодом и жаждой! И я согласился помочь ей! Что бы сказала моя хозяйка, если бы узнала, что я оказался таким негодяем? А принцесса – она выглядела такой доброй! Значит, это настоящее чудовище, порождение ада?»
Маленький человечек не узнавал сам себя. В его душе зародилось нечто такое, о чем он никогда даже и не подозревал. С уважением, к которому примешивался суеверный ужас, он смотрел на этого чужеземца – насмешливо улыбаясь, тот с самым невинным видом произносил очень простые вещи – и тем не менее эти простые вещи порождали в голове Эль Чико сумятицу, какие-то неясные мысли; эти мысли причиняли ему боль, он не совсем понимал их, они мешались в его голове с мыслями давно привычными.
Что же за человек был этот француз? Сила его взгляда и очарование улыбки были совершенно удивительны, в то время как с губ его слетали самые заурядные слова. Что же это за человек, вносящий в сердце Чико такое смятение?
Почему же, раз уж Чико его ненавидел – а Чико ненавидел его всеми силами души, вот оно как! – почему же мысль об этой страшной казни, которая должна была бы его обрадовать, наполняла его душу ужасом и отвращением? Почему? Что такого особенного было в этом французе?
Между двумя людьми, равно простодушными и добрыми, всегда существует тайное родство, так что они с первого взгляда верно оценивают друг друга. Пардальян был плохо знаком с карликом и имел веские причины полагать, что именно благодаря коротышке он попал в эту передрягу. Почему же шевалье не испытывал к нему никакого гнева, а одну только жалость? Почему в его голове неожиданно созрел план: как вытащить это маленькое и чужое ему существо из той пучины отчаяния, куда, как шевалье видел, тот погружается? Почему?
Карлик тоже не был знаком с Пардальяном. У него были все основания ненавидеть его
Однако не следует полагать, будто карлик добровольно, без боя сдавался, отступая перед новыми, зарождающимися в его сердце чувствами. Эти чувства приводили его в величайшую растерянность, и он не мог поддаваться им, не сопротивляясь. И потому он напрягал всю свою волю, чтобы избежать влияния, казавшегося ему почти сверхъестественным. Насколько это было в его силах, карлик разжигал в себе ненависть, но в конце концов вынужден был признать, яростно проклиная свое, как он считал, малодушие, что это бесполезно. Впрочем, всякий раз, как он чувствовал, что вот-вот уступит, он вновь восставал с неистовством, кажущимся ему искренним, – но вряд ли оно обманывало грозного противника, с которым он вступил в схватку.
Короче говоря, Пардальяну Чико отчасти напоминал чистокровного, но необъезженного скакуна, несущего на себе первоклассного всадника: как он ни встает на дыбы, как ни брыкается, ловкая и твердая рука, не нуждающаяся в хлысте, принуждает его успокоиться и покорно следовать по нужной всаднику дороге.
Видя, что Чико молчит, Пардальян, внезапно посерьезнев, продолжал:
– Ты видишь, от какой чудовищной казни ты спас меня! Я не богат, Чико, но, начиная с сегодняшнего дня, все, чем я обладаю, принадлежит тебе. Я хочу, чтобы ты стал мне вроде братишки. Тебе больше не понадобится, словно загнанному зверьку, зарываться в нору. Шевалье де Пардальян станет опекать тебя, а ты должен знать, что люди почитают тех, кого он любит и уважает. Вот тебе моя рука, Чико.
Произнеся эти слова, Пардальян торжественно протянул свою руку, и в его глазах блеснуло лукавство.
Карлик секунду оставался в нерешительности. Может быть, тот особый инстинкт, что направлял его, помог ему уловить это почти незаметное лукавство? Трудно сказать. Но так или иначе, он живо попятился и, словно опасаясь обжечься от соприкосновения с этой протянутой к нему и дружески раскрытой рукой, отвел свою ручку за спину.
Пардальян не рассердился. Легкая насмешка в его взгляде сделалась заметнее благодаря улыбке.
– Эй, Чико, ты что же, считаешь себя слишком важным сеньором, чтобы пожать мою руку? Проклятье! Да будет тебе известно, я протягиваю ее очень немногим.
– Дело не в этом, – пролепетал карлик, сам не зная, что он говорит.
– В таком случае, твою руку!.. Нет? А может, ты считаешь себя недостойным пожать мою руку? – произнес Пардальян с безразличным видом, но с той неизменной иронической улыбкой, которая особенно раздражала карлика...
Чико посмотрел французу прямо в лицо и вызывающе бросил: