Смертельные враги

Зевако Мишель

Шевалье был смертельно бледен, на дне его глаз гнездилась растерянность, он шел, шатаясь, словно пьяный.

Шагая по пустынным и темным улицам (на Севилью уже опустилась ночь), он ворчал:

– Из-за голода я совсем ослабел, у меня даже голова кружится. Я думаю, мэтр Мануэль, – краса и гордость испанских трактирщиков, вряд ли найдет в подвалах своей «Башни» достаточно снеди, чтобы утихомирить этого пожирающего меня зверя!

И мысленно он составлял длинное меню, перед которым снял бы шляпу и сам Гаргантюа.

Будь Пардальян менее голоден,

менее измучен, он бы, конечно, заметил, что с того самого момента, как он вышел из дворца, за ним неотступно следовали четыре тени, с терпеливой неутомимостью сопровождая его на почтительном расстоянии.

Однако Пардальян, как мы уже сказали, мечтал сейчас лишь о еде и о выпивке. Истина обязывает нас сказать, что в этом он действительно крайне нуждался. А потому чем длиннее и тяжелее ему казался путь, тем длиннее становилось меню, которое он сочинял в уме.

Но если шевалье ничего не заметил, то мы, располагая соответствующими сведениями, считаем своим долгом рассказать обо всем читателю и потому просим его вернуться на несколько часов назад, к тому моменту, когда Бюсси-Леклерк вышел от Фаусты, где он добился для себя права командовать остальными тремя охранниками; он вышел, исполненный решимости убить Пардальяна.

Бюсси-Леклерк был признанным мастером поединков, и его репутация прочно покоилась на двух десятках дуэлей, где он всегда ранил или убивал своих соперников... не считая бесчисленных схваток с известнейшими мастерами фехтования, наемными убийцами и бретерами, – схваток, из коих он всегда выходил победителем.

Эта репутация непобедимого фехтмейстера была гордостью, славой, честью Бюсси-Леклерка. Ею он дорожил больше всего на свете. Чтобы сберечь эту репутацию в неприкосновенности, он без колебаний пожертвовал бы своим состоянием, своим общественным положением, своею жизнью и даже честью.

Однако эта репутация рухнула самым плачевным образом в тот день, когда Пардальян, словно играючи, при свидетелях, выбил оружие у него из рук.

Обезоружили! Его! Непобедимого Бюсси-Леклерка! Он плакал от бессильной ярости и стыда.

Самое ужасное заключалось в том, что, подвергнувшись столь позорному унижению, он долго и со знанием дела тренировался, изучая выпады в тишине фехтовального зала. После того, уверенный, что сможет достойным образом парировать удар, подробнейше изученный и победно опробованный на всяком, кто имел хоть какое-нибудь имя в искусстве владения шпагой, Бюсси-Леклерк неоднократно мерился силами со своим победителем – однажды даже при неких странных и фантастических обстоятельствах, во всем игравших на руку ему, Бюсси-Леклерку, – и во всех этих схватках его постыднейшим образом лишали оружия.

Последнее злоключение этого рода с ним случилось совсем недавно, уже в Испании: в тот день, когда он нагнал Фаусту, он нежданно-негаданно столкнулся с Пардальяном и храбро атаковал его. Ибо Бюсси был храбр, очень храбр.

Он переживал сие происшествие еще более болезненно, чем предыдущие, потому что именно после этой встречи – четвертой по счету, –

ради которой Бюсси и проделал столь далекий путь, он вынужден был признаться себе, что ему не удастся поразить своей шпагой шевалье де Пардальяна, который, в довершение всего, находил злое удовольствие в том, чтобы каждый раз щадить его.

И вот теперь Бюсси-Леклерк, который понял, что не в силах справиться с этим дьяволом, сгорал от желания увидеть себя лежащим в луже крови и умирающим от ран, ибо он, Бюсси, предпочитал смерть тому, что он считал для себя бесчестием.

Живым олицетворением его, Бюсси, бесчестия, стал для него как раз Пардальян.

– Нет, но почему я должен погибать, разрази меня гром на этом самом месте, – неистовствовал Бюсси-Леклерк, шагая взад-вперед по своей комнате. – Раз Пардальян не хочет меня убивать, значит мне самому придется убить его!

Да, но как же поразить его? Всякий раз, когда я скрещиваю с ним свою шпагу, она, подлая тварь, словно желая доказать свою легкость и грациозность, сама вылетает у меня из рук, устремляясь в поднебесье! Можно подумать, что дьявол одалживает ей свои крылья... и в самом деле... если поразмыслить хорошенько... я ничуть не удивлюсь, если тут обнаружится какое-нибудь колдовство.

И храбрый Бюсси, трепеща при мысли о вмешательстве адских сил, в то же время радовался, что нашел наконец первопричину своих многочисленных поражений (он совершенно искренне считал такое объяснение правдоподобным). Однако он стал замечать, что в размышлениях своих он все чаще приходил к выводу о необходимости убить Пардальяна, стереть его с лица земли любой ценой. Это приводило его в ярость. Он повторял:

– Клянусь головой и брюхом! Смерть всем чертям! И надо же, чтобы я, Бюсси, дошел до такого!

Бюсси-Леклерк был бретером, человеком без чести и совести... но он не был убийцей!

Именно мысль об убийстве разумел Бюсси под словами «дошел до такого», и она (эта мысль) унижала его, заставляла бледнеть от стыда и вызывала у него приступы неописуемого гнева.

– И все-таки, – размышлял он, мощными ударами кулака сокрушая мебель, – и все-таки я не вижу другого выхода!

Мало-помалу мысль об убийстве, против которой он поначалу так восставал, укреплялась в его сознании. Тщетно он гнал ее от себя, она упрямо возвращалась, так что в конце концов Леклерк вскричал:

– Ну что ж, ничего не поделаешь! Опустимся и до этого, раз так надо!.. Ведь я не смогу и дальше жить в таких мучениях: пока этот человек не умер, мысль о моем бесчестии будет неумолимо преследовать меня, и я наверняка умру от обиды и ярости! Итак, вперед!..

Осыпая сам себя всяческой бранью, призывая на свою голову все мыслимые проклятия, которые привели ' бы в содрогание завсегдатаев какого-нибудь притона, он пристегнул шпагу и кинжал, завернулся в плащ и, бормоча крепкие выражения, отправился за тремя охранниками Фаусты, чтобы тотчас же увести их с собой. Было семь часов вечера, когда они прибыли в Алькасар. Бюсси навел справки.