Смертельные враги

Зевако Мишель

– Готов поклясться, что их тут поставили, чтобы облегчить нам задачу, – пробурчал он.

Он быстро осмотрел ставни и подумал: «Странно! Эти ставни выглядят удивительно ветхими, сквозь множество щелочек и дыр пробивается свет... Проклятье! Почему это окно на первом этаже так плохо охраняется, в то время как весь дом, кажется, стерегут отменно?.. Это не сулит ничего хорошего!..»

Однако пока Пардальян наблюдал и размышлял, Эль Тореро, нетерпеливый, как и все влюбленные, действовал. Иными словами, не задавая себе, в отличие от шевалье, лишних вопросов, он подтащил поближе

один из двух ящиков, вскочил на него, ничуть не заботясь о кустах, на которые он наступал, и, прильнув к щелке, показавшейся Пардальяну столь подозрительной, заглянул внутрь; забыв осторожность, он громко воскликнул: – Она здесь!..

Услышав это восклицание, Пардальян быстро огляделся. В этот момент человек, завернувшийся в плащ Сервантеса, осторожно подошел к шевалье – совсем так, как это сделал бы романист. В темноте Пардальян принял его за Сервантеса и, не заметив ничего подозрительного, одним прыжком оказался рядом с доном Сезаром и принялся тоже смотреть сквозь щелочку, сразу же позабыв о всех своих опасениях.

На диване, стоящем прямо напротив окна, лежала Жиральда; казалось, она крепко спит. Да, не было не малейшего сомнения – это была она, влюбленный, разумеется, не мог ошибиться.

Дон Сезар и Пардальян переглянулись и поняли друг друга без слов.

Упершись ногами в ящики, каждый из приятелей схватил свою створку ставня и сильно дернул ее вбок. Ставни открылись легко и бесшумно; последнее обстоятельство было в данном случае самым важным.

Избавившись от этого препятствия, они как можно удобнее устроились на краю окна, чтобы бесшумно растворить его, как они только что растворили ставни. В это время в комнате раскрылась дверь и в нее вошел мужчина. Он приблизился к Жиральде и секунду смотрел на нее с выражением такой страсти на лице, что дон Сезар побледнел. Затем, нагнувшись, мужчина взял девушку на руки; она не сопротивлялась, руки ее бессильно повисли, словно Жиральда была без сознания. Крепко сжимая драгоценную ношу, мужчина выпрямился и направился к двери, через которую он недавно сюда вошел.

– Скорее! – прорычал дон Сезар, ударяя плечом в окно. – Он уносит ее!

Пардальян обнажил шпагу, поднажал со своей стороны на окно, которое открылось с шумом и грохотом, и со шпагой в руке впрыгнул внутрь комнаты. В тот же момент он услышал ужасный крик...

Когда дон Сезар почувствовал, что под их натиском окно поддается, он подался вперед, чтобы прыгнуть, но тотчас же ощутил, что кто-то схватил его за ноги и тянет вниз. Тогда он закричал – этот крик и слышал Пардальян.

Дона Сезара грубо швырнули на землю, мгновенно зажали ему рот и ловко – как прежде Сервантеса – вынесли за ограду дома у кипарисов.

...Итак, Пардальян прыгнул в комнату.

Как только его ноги коснулись пола, он почувствовал, как этот пол заходил ходуном и провалился под ним; Пардальян упал в кромешную тьму.

Он инстинктивно вытянул руки, чтобы ухватиться за что-нибудь, и его шпага, зацепившись за что-то невидимое, выскользнула у него из пальцев. Он тяжело, всем телом рухнул вниз. К счастью, он падал не с большой высоты, так что не причинил себе никакого вреда.

– Ух, –

произнес шевалье, – к такому падению я не был готов!

И добавил тем насмешливым тоном, какой появлялся у него в минуты особой опасности:

– Это, кажется, копия тех апартаментов, что так ловко оборудовал сеньор Эспиноза. Проклятье! Это уже не игра, да и вообще – не слишком ли много для одного дня? Если я то и дело буду попадать во всякие капканы, то жизнь моя станет довольно-таки сложной!.. Но, клянусь честью, шутка неплохо разыграна! Однако не вызывает сомнений, что я всего-навсего глупец, и раз все это могло со мной случиться, то и поделом мне! В следующий раз буду умнее... если только не останусь навсегда в этой западне, так грубо замаскированной, что любой лисенок-молокосос почуял бы ее за несколько лье и бросился бы наутек... А я попался, хотя и по опыту, и по возрасту вполне могу сойти за старого мудрого лиса...

Отчитав и разбранив себя на славу, что он имел обыкновение делать всякий раз, когда переживал какое-нибудь досадное злоключение, укорив себя – довольно несправедливо, по нашему мнению – за то, что не смог избежать ловушки, Пардальян встал на ноги, отряхнулся и ощупал себя.

– Отлично, – пробурчал он, – ничего не сломано. Правда, в голове недостает мозгов, зато все остальное на месте... Моя шпага, должно быть, потерялась еще там, в верхней комнате. К счастью, у меня остался кинжал. Этого мало, но на худой конец сгодится и он.

Решив так, он поднес руку к поясу, желая убедиться, что кинжал на месте.

Выяснилось, что если ножны действительно по-прежнему висели, где им и было положено, то сам кинжал исчез.

– Час от часу не легче! – пришел в ярость шевалье. – Если бы мой бедный батюшка стал свидетелем сегодняшних событий, он бы не преминул похвалить меня. «Поздравляю, Жан, – сказал бы он мне, – ты уже позволяешь, чтобы у тебя украдкой воровали оружие, а сам только хлопаешь глазами!..» Смерть всем чертям! В хороший же переплет я попал!

Не переставая ворчать, он обошел на ощупь свою камеру, что заняло у него не слишком-то много времени.

– Проклятье, – воскликнул он, выразительно прищелкнув языком, – тут не очень-то просторно! И ни единой табуретки, даже ни клочка соломы... Как же я буду ночевать на этих голых плитах?.. По счастью, я устал как собака и засну, где угодно... А каков потолок – ведь я же до него рукой дотягиваюсь! Это напоминает мне тот славный гробик, в который меня сегодня запер его высокопреосвященство кардинал Эспиноза, только этот будет побольше и каменный. Ого, а это что такое?

Шагая по плитам, он почувствовал, что наступил на нечто хрустящее. Отдернув ногу, Пардальян присел на корточки и принялся шарить по полу.

– Вот как!.. Пергамент!.. Но, черт возьми, здесь темно, как в преисподней... Интересно, предназначено ли это для меня? И положено ли здесь сознательно?.. Разумеется нет, иначе мне дали бы свечу, чтобы я мог его прочесть... Значит, это какой-то потерянный документ? Возможно. Подождем – ничего другого мне все равно не остается...

Он положил пергамент себе за пазуху и вновь пустился в рассуждения.