Смерти нет
Шрифт:
— А-а!.. Да тише вы! Придурки! Услышат! А-а!.. Да разнимите их!..
А мальцы по глупости хохотали. Они подумали, что это хохма такая.
Растащили наконец. Витек бешено рвался из рук, растрепанный, с царапиной на лбу:
— Пришибу! Сволочь!..
— Сам сволочь! — неслось в ответ.
— Да тише вы! — еще громче вопили девчонки.
Кончилось тем, что Витек вырвался, обложил напоследок матом всех и убежал куда-то в ночь. Кишка зло плюнул на пол:
— Тьфу! С-сучара!..
— А
Ночью они с Очкариком, естественно, шептались — когда все уснули.
— Хреново, брат, — качал головой Бабай. — Ох, хреново! Вот тебе и семья.
— В семье не без урода, — утешал Очкарик.
— И я проглядел, дурак. Видел же, что он сам не свой! А, думаю, обойдется... Куда он рванул, как думаешь?
— Понятия не имею. Утром объявится, наверное.
— А делать-то что? Разброд пойдет — хуже не придумаешь.
— Это точно. Ты знаешь... — Очкарик неловко усмехнулся, — я подумал... С этой точки зрения лучше, чтоб он вообще не вернулся. Да со всех точек! Для него тоже.
Бабай сперва не понял, что имеет в виду товарищ, а когда понял, то поднял голову и посмотрел собеседнику прямо в глаза. Вернее, в очки. Увидал в них отблеск догоравшего костра.
— Ты думаешь? А ты?
Что тут скажешь...
— Ладно, — сказал Бабай. — Давай-ка спать. Там поглядим. Утро вечера мудренее, как говорится.
Но глядеть не пришлось. Витек сам все решил за них.
С ранья обнаружилось, что пропала одна «Наваха» и пять выстрелов. Честно говоря, Бабай даже и не рассердился. Велел только всем сегодня быть тише воды, ниже травы.
— А еще лучше, — невесело сказал Очкарик, — отойти в запасные ходы. Чую я, будет нынче буря...
И как в воду глядел. Не успел толком начаться день, часов в десять полыхнуло пламя. Совсем с другой стороны, оттуда, где когда-то был город Благовещенск. Как Витек успел туда пробраться?.. Да какая разница!
Разницы, точно, не было, ибо иное затмило безрассудный Витьков героизм. Ракета не достигла цели. Она взвилась, ринулась было на цель — но тут же воздушная волна чудовищной силы ударила в ответ. Снесло деревья, как бритвой скосило верхний слой почвы, с бугорками, пригорками — все, ровный чернозем. Земля вздрогнула. По бетонному своду коллектора пошла трещина. Что-то посыпалось сверху.
Позже ребята, выбравшись наружу, из-за укрытия смотрели, как все еще дымятся земля и поваленные деревья на месте удара. Там бродили гоблины, рычали, гоготали — ветер доносил это... Все были подавлены.
— Ничего, — утешал Очкарик. — Не найдут нас! И отходных путей у нас куча...
Но все же понимали, что не в этом дело, а в том, что эти уроды, оказывается, могут гораздо больше, чем думалось.
— Надо
Согласились.
А гоблины зачем-то сместились в сторону Благовещенска, и несколько дней там что-то бухало, взрывалось. Потом стихло.
А еще через пару дней О-о, отправленный на разведку, наткнулся на здорового парня лет семнадцати — у него, у О-о, видимо, вообще был талант встречать людей в этом безлюдном мире.
Оказалось, что парень как раз из Благовещенска. Там тоже была группа, но жили они недружно и с гоблинами не воевали — просто выживали как могли. Разумеется, взрывы на заводах они видели и слышали, и у них пошли толковища на эту тему. Часть ребят стала склоняться к тому, что надо бы и им включаться в бои: вот ведь воюют же люди... Но таких было мало. Некоторые просто отмахивались — живем, мол, да и ладно, нас не трогают, ну и не надо высовываться... Большинство же вяло бормотало, что оно бы хорошо, конечно, да ведь зима на носу. Вот кончится она...
Она кончилась, и на носу очутилась весна, а с ней опять что-то не слава богу... потом еще что-то мешало... а потом нагрянули твари и всех «зачистили».
Один этот парень и уцелел. С неделю он плутал, питаясь подножным кормом, но все же наконец наткнулся на команду.
— Теперь я ваш, — так просто сказал он. Бабай смерил пришельца взглядом, помолчал.
Спросил:
— Звать как?
— Гондурас, — ответил тот.
— Твою мать. И что это значит?
— Да вроде город такой.
— Страна, — поправил Очкарик. — Страна... Далеко где-то. Была. А город вот Москва такой есть. Ну, то есть тоже был. Вот бы где я хотел побывать...
— Ну что, берем? — обратился Бабай к соратникам.
— Берем! — сказали все.
— Зачислен с испытательным сроком, — Бабай хмуро улыбнулся. — Правила простые. Приказы у нас не обсуждаются, конфликты не одобряются — мы одна команда! Все понял? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Обживайся, все равно недели две будем сидеть тихо.
Парень оказался крайне спокойным. Не спрашивают — молчит. Сидит и молчит. Мог целыми днями молчать. Окликнут его:
— Гондурас!
А он:
— А? — и снова молчит.
Кстати, и Очкарик сделался молчаливым. Вернее, задумчивым каким-то — а отсюда и молчание.
Да и все, честно сказать, приуныли. Тут тебе и взрыв, и гибель Витька, и авитаминоз... Сам Бабай сдал. Лежал часами, закрыв глаза. Дремал. Вспоминал мать, сестру... Странно — но не было при этом боли в душе. Лишь тихая печаль такая, точно не годы прошли с тех пор, а десятки лет, точно самому ему не шестнадцать, а шестьдесят, и все, чему суждено сбыться, сбылось, и ждать больше нечего...