Смертник
Шрифт:
– Скоро очнется?
– Через час или через полтора. Препарат-то сильнодействующий. Он мог вообще окочуриться.
– Лучше б сдох, зараза! Четверых наших угробил!
– Пятерых.
– Что-о-о?!
– Пятерых, говорю. Профессор сказал – Валдис не жилец. Перелом основания черепа.
– У, б...! Валдис мне двести баксов должен. Теперь ищи ветра в поле! Слушай, Валер, давай прикончим гада по-тихому, пока никто не видит. Маленький укольчик, и всего делов!
– Нет, нельзя. Он нужен Седюку живой-здоровый. Шеф за него нам головы поотворачивает.
– Зачем?
– Знаешь, Гена, я не стал допытываться. Михаил Борисович страсть не любит слишком любознательных. Если невтерпеж – сходи поинтересуйся сам. В пятой палате как раз стол освободился.
– Нет уж! Благодарствую! Как-нибудь перебьюсь.
– То-то!
Я медленно выплывал из небытия. Голова разламывалась от боли. Горло
– Да, – сказал он. – Нет, пока не очнулся. Да, Михаил Борисович. Да, понятно... Будет сделано!
– Ну что там? – поинтересовался Гена.
– Седюк приказал надеть на него наручники и ножные кандалы. По-моему, шеф здорово напуган.
Гена громко расхохотался.
– Ой, не могу! – с придыханием взвизгивал он. – Ой, насмешил! Напуган! Да ведь это ж в настоящий момент не более чем мешок с говном!
– Не забывай, как он урыл Валдиса, – напомнил Валера.
– Валдис всегда был абсолютным кретином, – возразил Гена. – Кроме того, наш герой, хе-хе, надежно усыплен!
– Но приказ тем не менее должен быть выполнен, – отрезал Валера. – Принеси наручники. Живее!
Поняв, что мешкать больше нельзя, я открыл глаза. Я лежал на низенькой, обитой кожзаменителем кушетке в углу просторной, светлой комнаты с голыми стенами и скудной меблировкой. В изголовье стояли два стула, на одном из них сидел плотный бритоголовый мужчина в камуфляже (по всей видимости, Валера). Другой – длинный, рыжий, веснушчатый – приближался ко мне, держа наготове наручники. Заметив мои широко распахнутые глаза, рыжеволосый испуганно охнул. Подтянув колени к груди, я обеими ногами со страшной силой ударил его в живот. Выхаркнув из легких воздух, Гена отлетел к стене. Соскочив с кушетки, я всадил правое уширо [16] в переносицу растерявшегося Валеры. Захлебнувшись кровью, он рухнул на пол. Стонущий Гена с трудом поднимался на четвереньки.
16
Уширо-гери – один из каратистских ударов ногой. Наносится пяткой назад или вбок.
– Прикончить меня по-тихому хотел, дешевка?! Маленький укольчик сделать? – ехидно спросил я, с размаху зафутболив носком ботинка в веснушчатую рожу. Гена отключился, но Валера, на удивление быстро опомнившийся, набросился на меня сзади, сдавив горло «стальным зажимом». Борясь с удушьем, я левой рукой вцепился ему в предплечье, правой в плечо, резко нагнувшись, перебросил бритоголового через себя и провел добивающий удар ступней в горло. Валера захрипел и скончался. Гена не подавал признаков жизни. Глаза закатились под лоб. Из разбитого провала рта струилась кровь. Слегка отдышавшись, я обыскал тела охранников и нашел два пистолета с глушителями. На столе, неподалеку от кушетки, лежало помповое ружье, но его я брать не стал. Снова запищал телефон. Секунду поколебавшись, я снял трубку.
– Сковали? – встревоженно спросил на другом конце провода голос Седюка.
– У-гу-у, – пробубнил я.
– Не мычи, дегенерат! – сорвался на крик Михаил Борисович. – Отвечай членораздельно! Ну?!
– Сковали, шеф, разумеется, сковали! – поняв, что косить под Валеру бессмысленно, ухмыльнулся я. – Клиент упакован и перевязан розовой ленточкой.
– Ах, это ты, – задумчиво протянул профессор. – Уже освободился?! Так я и знал! Надо было...
– Где ты есть, сволочь? – перебил я. – Все равно ведь найду. Сдавайся по-хорошему. Тогда умрешь безболезненно!
– Ты за девочкой пришел? – полувопросительно-полуутвердительно сказал Седюк.
– Да, сучье вымя, угадал! Именно за ней!
– Поднимешься на лифте на третий этаж. Комната шестьдесят шесть. – Трубка запищала короткими гудками. Швырнув ее на рычаг, я вышел из комнаты и очутился в том
17
Стрельба на ходу из двух пистолетов по движущейся мишени.
– Задал ты нам работенку, потомок барона Унгерна, – произнес знакомый голос. С трудом разлепив свинцовые веки, я понял, что сижу на стуле, крепко прикрученный к спинке длинной веревкой. Седюк устроился напротив в низком кожаном кресле. Он со смаком затягивался гаванской сигарой, стряхивая пепел в большую пепельницу желтоватого цвета, выполненную в форме человеческого черепа столь натуралистично, что становилось не по себе.
– Настоящий! – перехватив мой взгляд, самодовольно похвастался Седюк.
В ответ я брезгливо сплюнул на пол.
– Ну, ну, не горячись, мальчик! – покачал головой Михаил Борисович. – Ты среди своих и скоро, поверь, тебе у нас понравится!
– Где дочка Колесова? – с ненавистью рявкнул я. – Чего зявалом хлопаешь, засранец! Отвечай!
Профессор зашелся в приступе безудержного хохота, похрюкивая, икая и хватаясь за бока.
– Ай да волчонок! – восхищенно вскрикивал он. – Связанный, в двух шагах от смерти, а продолжает рычать! Не сдается! Ей-ей, парнишка мне нравится!
Я хранил презрительное молчание, никак не реагируя на комплименты. Наконец Седюк успокоился.
– Ладно, шутки в сторону, – посерьезнев, сказал он. – Перейдем к делу. Ты, понятно, жаждешь объяснений? Так вот, девочка пока жива. Мы приготовили ее для тебя. Как раз к сегодняшней ночи!
– Что-о-о? – Я не сумел скрыть изумления.
– Да, да! – захихикал Михаил Борисович, наслаждаясь произведенным эффектом. – Именно для тебя! Согласись, партия была разыграна превосходно. Люблю, знаешь ли, театр! Какая пьеса получилась! Загляденье! Плюющий на смерть полуспецназовец-полубандит-полухудожник Олег Парамонов, в помрачении ума мнящий себя христианином, вообще доблестный рыцарь в белых доспехах, мчится спасать плененную злодеями дочку своего позапрошлогоднего приятеля, даже не подозревая, что Колесов сам привез ее сюда! Са-ам!