Смилодон
Шрифт:
Ласково светило солнышко, на небе не было ни облачка, тихий ветерок баюкал пальмы и акации. А побоище в “Анжелике” и окрестностях все продолжалось. Вот с криком “Черножопый, на!” впечатали кому-то в пах, вот приголубили кого-то прикладом по почкам, вот пнули в копчик немолодую уже, страшно вскрикнувшую женщину. Вот кинулись вдогон за чудом вырвавшимся парнем, с ходу подсекли, вырубили мощно, по-футбольному дали под ребра. Чтобы не ерепенился. Все было сделано четко и слаженно. Через пять минут камуфляжники уже сидели в “фольксвагене”, рявкнул форсированный мотор, взвизгнули колеса и наступила мертвая тишина. Только стоны, крик, плач, захлебывающиеся звуки рвоты. А еще через пять минут пронзительно взревела сирена —
“Да, весело у них тут”, — Буров сплюнул, подхватил вещички и как-то уже без настроения пошел на автобусную остановку. А там только и разговоров было что про недавний инцидент — но вполголоса и с оглядкой. Тем не менее отдельные фразы можно было уловить: “Охрана президента… Все зубы выбили… Опустили почки… Размозжили голову… Иностранцу тоже”. А уже в автобусе стали доступны детали — соседка Бурову попалась языкастая, разговорчивая, из обрусевших армян. Дело было так. Утром в злосчастную “Анжелику” зашли трое россиян в штатском и стали требовать кофе по-быстрому.
— Мужики, тут вообще-то очередь, — попытался вразумить их кто-то из местных.
— Рот закрой, падло, — отвечали россияне в штатском. — Ваши сраные очереди нас не касаются.
В общем, вели себя грубо, по-хамски, и, естественно, получили по рогам. Пустили слезу, утерли сопли и убрались восвояси. Ну а что было дальше, Буров видел сам, собственными глазами. “Уроды, ГБ-ЧК, — брезгливо подумал он, откинулся на спинку сиденья и стал рассматривать бегущие назад разлапистые пальмы. — Что с них возьмешь, педерастов гнойных…” Как уже было замечено, Буров компанию глубокого бурения не жаловал. Хоть и сменили вывеску, а все одно падлы. В ботах.
Автобус между тем замедлил ход, скрипнул тормозами и остановился. Прибыли. Вон она какая, черноморская жемчужина, Мекка отдыхающих, курортников и отпускников. Пальмы, каштаны, подстриженные акации, белые фасады бывших санаториев, колонны и решетки эпохи сталинизма. В недалеком прошлом номенклатурный рай, ныне же услада культурного отдохновения. Разгульного, по-ново. Только Буров был дикарь. Мурлыча себе под нос, он вышел из автобуса, вдохнул полной грудью, глянул по сторонам и направил стопы не к гостиничным фасадам, нет, — к ближайшему столбу, обклеенному объявлениями. С частным сектором оно-то попроще. А значит, и подешевле. Объявлений хватало, только напечатанные на машинке или на принтере Буров не читал — эти наверняка все продумали, рассчитали, десять шкур сдерут. С ухмылочкой он присматривался к рукописным призывам, правда, вначале тоже не вникая — анализировал почерк. Вот писано голимым алкоголиком, вот откровенным хамом, вот человеком раздражительным и нервным, вот крайне неуравновешенным и склонным к воровству. А шли бы они все куда подальше. Наконец на глаза попалось объявление, написанное просто и доходчиво, явно женской рукой. В почерке чувствовалась гармония, вкус, хорошее здоровье и… неудовлетворенная сексуальность. И просили не дорого. “Так, так”, — бросив заниматься графологией, Буров хмыкнул и пошел звонить нежадной Зое Павловне, которую замучил основной инстинкт.
— Да, — сказала она и без церемоний назвала адрес. — Приезжайте, я дома.
Голос у нее был низкий, хорошо поставленный, даже по телефону очень сексуальный и волнующий.
— Еду, — пообещал Буров, бросил трубку и направился в лабаз — заявляться в незнакомый дом с пустыми руками было как-то неудобно. Отлично развитое воображение уже нарисовало ему эту Зою Павловну — грудастой, длинноногой, томящейся в искусе смуглянкой. Естественно, с чувственными губами, страстно раздувающимися крыльями чуть вздернутого носа, карими глазами с поволокой и ослепительным жемчугом зубов. Ничего, милая, ничего, скоро мы покончим с твоими проблемами…
Жила Зоя Павловна на улице Роз в стандартном пятиэтажном доме, какие уже
— Кто там?
— Насчет комнаты, — ответил он, ухмыльнулся и приготовился узреть ту самую, с грудями и ногами. — Я вам звонил где-то полчаса назад.
— А, сейчас, — выстрелил замок, дверь открылась, и Буров лишний раз убедился, что с воображением лучше не связываться — Зоя Павловна была рыжая, сероглазая, скуластая, с занятными такими конопушками на носу. Взгляд живой. И фигура очень даже ничего.
— Прошу, пожалуйста, — она показала комнату семь на восемь, похлопала по кровати, оправила занавеску. — Можете еще холодильником пользоваться. На кухне.
Взгляд остановить было не на чем. Плохонькая мебель, убогий телевизор, чешское стекло в гэдээровском серванте. Очень опрятная, чистенькая нищета. Ясно, почему входная дверь картонная — брать нечего.
— Пойдет, — Буров кивнул, вытащил бумажник, расплатился вперед. — Здесь за месяц. — Подмигнул весело, подкупающе улыбнулся. — Разрешите представиться: Василий Гаврилович Буров, из Питера. Первый день в отпуске, прибыл на бархатный сезон. Полагаю, это надо отметить. У вас, Зоя Павловна, бокалы найдутся?
Нашлись. Буров вытащил вино, сыр, охотничьи колбаски, Зоя Павловна пошла на кухню гоношить яичницу и ставить чайник. Двигалась она легко и споро, то и дело поправляя челку и посматривая на Бурова из-под загнутых ресниц. Ладно, чокнулись, выпили, взялись за еду, выпили еще и потихоньку разговорились. Зоя Павловна работала в школе, средней, преподавала химию, а нынче проводила забастовку, потому как сочинским учителям зарплату не платили аж с марта месяца. Хорошо еще мать ее, Надежда Николаевна, живущая неподалеку, в поселке Гумария, согласилась взять к себе внучонка Вовку, шустрого дошколенка неполных пяти годов. Так что одну комнату теперь можно сдавать. Иначе вообще хана. А муж? Муж объелся груш. Лучше без него. Буров о себе особо не распространялся — так, военный офицер, с женой не в ладу. Все больше слушал, понимающе кивал, подливал Зое Павловне в бокал. Она ему определенно нравилась — не болтушка, не вертушка, не дуреха и не жеманница. И почему это нормальных баб жизнь особо не балует?
Выпили вино, прикончили яичницу, и Буров приглашающе взглянул на Зою Павловну:
— Как насчет искупаться? Компанию не составите?
— А что, вода, говорят, еще теплая, — обрадовалась та и принялась с поспешностью грузить посуду в раковину. — Я за. Только вот загорать не люблю, как поганка бледная.
— Ну вот и хорошо, — Буров встал, поблагодарил и отправился к себе готовиться к купанию. Положил в презерватив несколько купюр, завязал его узлом, сунул во внутренний карман шикарных, с эмблемой на причинном месте, плавок. А вот футболку надел линялую, и брюки с пузырями да тапки стоптанные на босу ногу — брось — на улице никто не поднимет. А уж на пляже тем более.
— Ну и правильно, — взглянула на него с одобрением Зоя Павловна и забренчала ключами, запирая квартиру. — Нам нечего терять, кроме своих цепей.
Сама она была одета немногим лучше, в короткий сарафан и старенькие босоножки. Не маленькая. В России живем. Где воруют.
Солнце отражалось в море мириадами брызг, ветер доносил запахи дальних странствий, немногие энтузиасты бархатного отдыха ловили теплые, уже не обжигающие лучи. А топчанов-то свободных, топчанов…
— Давайте вот здесь, — Зоя Павловна вытащила из сумки подстилку, ловко расстелила неподалеку от воды, озорно тряхнула волосами и в два счета рассталась с босоножками. — Солнышко-то греет, галька теплая.