Смута
Шрифт:
Метаморфозы
Чернов по какому-то поводу позвонил Миронову. Тот только что вернулся из поездки в Германию и устраивал у себя прием. Пригласил и Чернова.
Чернов с трудом узнал прежнюю квартиру Миронова. Она была уставлена немецкой мебелью и вообще переоборудована на западный (как это себе представлял Чернов) манер. Гостей было много, человек двадцать. Половина иностранцы. Угощение было устроено тоже по-западному — на кухне гости сами набирали еду и напитки и располагались, где придется. В условиях продовольственного дефицита и дороговизны алкогольных напитков все это выглядело как непозволительная роскошь. Чернов сказал пару слов хозяину по этому поводу.
— Что поделаешь, — сказал
Все разговаривали только о вещах, об обмене денег, о поездках, о гонорарах, о том, где и что выгоднее покупать и т. п. Сколько сил человечество потратило на то, чтобы корысть, стяжательство, мелкие мещанские интересы перестали быть главной основой бытия, думал Чернов, слушая эти разговоры и все впустую. Результатом более чем семидесятилетней истории коммунизма явилось воспитание не человека, равнодушного к материальным благам и охваченного идейными и духовными интересами, а человека, обезумевшего от стремления обладать материальными благами и готового ради них предать любые идеалы, любые духовные ценности. Капитализм торжествует. Если и дальше так пойдет, я превращусь в коммуниста.
Чернов почувствовал себя лишним в этой компании сытых и самодовольных дельцов. Говорить с ними было не о чем. И он ушел потихоньку, не попрощавшись с хозяином. Мир становился все более чуждым ему.
Самопознание по-русски
Журналы и газеты Партграда заполнились речами и интервью, статьями западных антисоветчиков и антикоммунистов — они теперь стали для партградцев экспертами в понимании их, партградцев, реальности.
— Если бы мне несколько лет назад кто-нибудь сказал, что такое будет возможно, ни за что не поверил бы, — сказал Чернову незнакомый мужчина, читавший, как и Чернов, на газетном стенде отрывок из книги самого заядлого американского антикоммуниста и антисоветчика Бжезинского, перепечатанный в Партградских новостях. — Обрати внимание: этот мерзавец прямо требует, чтобы мы согласились на уничтожение Советского Союза. До чего мы докатились?! И ведь это поощряют сами власти! Что это? Глупость? Думаю, что это слабо сказать. Это — предательство, самое настоящее предательство.
— Сейчас у нас свобода, — ответил Чернов, — Вот Вы и заявите публично, что наши власти проводят предательскую и пораженческую политику.
— А кто это напечатает?! А кто будет слушать меня?! Я же не западный антисоветчик, а рядовой русский Иван. Наш народ потерял разум, если, конечно, он его имел. У нас своих здравомыслящих людей никогда не слушали. И не хотят слушать. Вот если ты Оруэлл, Маркузе или Бжезинский, тогда тебе разинув рот внимать будут. Своих русских у нас в лучшем случае слушают, когда они давным-давно умерли, и их слова превратились в бессмыслицу. Но и при этом требуется одобрение Запада.
— А Солженицын? А Сахаров?
— А кто они такие? Почему их раздувают и навязывают нам в качестве духовных вождей? По очень простой причине: они работают в пользу Запада! Они разрушают нашу страну. Они помогают Западу оглуплять наш народ. Ужас в том, что народ наш оглупляется с удовольствием. Знаете, я раньше думал, что наш народ за годы советской власти стал высококультурным и образованным. Теперь вижу, что ошибся. Он стал псевдокультурным и псевдообразованным. Он не поумнел, — народ вообще никогда не умнеет — а поглупел.
— Что же делать?
— Ничего. Просто ждать. Пройдет время, и народ ринется в другую крайность. Только вот боюсь, что не успеет.
— Почему?
— Запад готовит войну против нас — вот чего не хотят понять наши обезумевшие вожди. Запад хочет довершить то, что не удалось Гитлеру.
— Угроза войны должна способствовать сплочению населения и общественному
— Если ее осознают и принимают меры. При Сталине высшее руководство понимало это и готовило страну к войне, да и то война застала врасплох. А теперь…
Мужчина плюнул в газету, выругался матом и ушел, не попрощавшись с Черновым.
Религиозное возрождение
Хотя Юрий вырос в глухой провинции, он вырос атеистом. В его окружении не было по-настоящему религиозных людей. Верующими были доживающие свой век старухи, да и то очень вяло и поверхностно. Так называемое религиозное возрождение возникло в Партградской области не из недр народной жизни, а было спущено сверху, из Москвы. Московские власти убедились в том, что русская православная церковь превратилась в советское учреждение, в имитацию церкви. Была принята установка не препятствовать ей, а даже помогать. В Партграде открылись церкви и монастырь. Другим источником религиозного возрождения явилась интеллигентская мода на религиозность, докатившаяся до партградских интеллектуалов. Эта мода играла роль не религиозную, а скорее политическую и идеологическую, была формой неприятия советского социального строя и его идеологии. Так что оживление религиозной жизни в Партграде следует отнести скорее к оппозиционному движению, а не к религии.
До Красноармейска эта религиозная волна вообще не докатилась. Церковь тут не открыли не столько из-за властей, сколько из-за нежелания самих попов: это было им невыгодно. И красноармейские старухи ездили в Партград поддерживать иллюзию религиозного подъема.
В окружении Чернова в Партграде многие отдали дань этой иллюзии. Окрестил свою дочь Белов. Вышел из КПСС Сидоров и окрестился со всей семьей. Стала регулярно посещать церковь Федорова. У Чернова подобные преображения вызывали отвращение. Все эти люди были атеистами, членами КПСС. Федорова прочитала десятки антирелигиозных лекций, заработав на этом большие деньги. Теперь она читает лекции в защиту религии и церкви, зарабатывая на этом еще большие деньги. Это можно понять. Но для чего Белову, образованному человеку, потребовалось крестить дочь? Что он имеет, кроме участия в общем умопомрачении? А Сидоров? Сама Маоцзедунька стала посещать церковные службы. А этой-то зачем нужно играть в верующую?!
Все знакомые Чернова стали отмечать религиозные праздники и игнорировать праздники советские. На демонстрации стало ходить ничтожное число людей. Что мог делать он, Чернов, в такой ситуации? Бороться против всего этого? Но если уж сами власти и органы пропаганды отказались от этого, то как выглядел бы он, Чернов, решив выполнять их прежние функции?
— Плюньте на все это, — сказал как-то Лесков, с которым Чернов разговорился на эту тему. — Люди перебесятся. Весь этот религиозный ренессанс сам сдохнет, и восстановится прежнее положение. Русская православная религия и церковь все равно обречены играть роль имитации религии и церкви, служить коммунизму, как они и служили до сих пор. Тут, правда, есть один серьезный аспект. Наша государственная идеология потерпела крах. Образовалась идеологическая пустота в головах людей. Вот в нее и устремилась недобитая и искусственно возрожденная религия. Такая идейная смута будет тянуться до тех пор, пока не будет выработана новая идеология, адекватная условиям жизни и менталитету наших людей. Какая, сейчас этого пока не знает никто.
Мать
— Сейчас собираются землю передавать в частную собственность, — сказал Юрий. — Ты в районе бываешь. Как там люди смотрят на это?
— Если землю брать, так ведь на ней работать надо, — сказала мать. — А кто нынче работать хочет?! Помнишь колхоз в Петровском? Его распустили. Землю захватили родственники Елкиной. Фермы устроили. Кое-кого из бывших колхозников взяли рабочими к себе. Тетка говорит, что теперь все рынки в Партграде захватит банда Елкиных.