Смятая постель
Шрифт:
Глава 28
Эдуар спал. Он пришел домой, чтобы вызнать у нее подробности, изучить себя, побить ее или простить. В общем, «выяснить отношения» – как любят говорить обманутые. Но и алкоголь способен на измену – Эдуар спал. Беатрис смотрела на него; во сне у него было выражение лица, какого она никогда не видела наяву: он выглядел счастливым. Сон Эдуара всегда волновал Беатрис; этот сложный, всегда ненасытный и неутомимый мужчина во сне становился довольным ребенком, он видел счастливые сны и всегда был рад в них погрузиться. Глядя, как он спокойно и расслабленно лежит, положив руку на грудь, она обратила внимание на молчаливое согласие его тела и духа. Она видела, как он повел рукой по кровати, ища ее, и, не найдя, свернулся клубком, продолжая улыбаться, и подумала, что это и есть символ всей его мужской жизни. И во сне, и наяву он был неизмеримо далек от всех прочих ее любовников –
Напевая, она прошла в соседнюю комнату, которая называлась комнатой Эдуара, потому что там он держал свои рукописи и спал, пока она болела. «Надо поменять здесь занавески, ковер и мебель», – подумала она и с улыбкой отметила, что именно в тот миг, когда решаешь оставить мужчину в своей спальне и своей постели и, может быть, на всю жизнь, начинаешь готовить ему холостяцкий угол, где он и будет укрываться от твоей любви. И, наоборот, для мужчины, который перестал нравиться, никто не готовит никакого убежища, никакого места отступления: ему остается одно: в том же темпе (галопом), только в противоположную сторону проделать все тот же короткий путь от входной двери до вашей спальни. Голубая тетрадь Эдуара лежала на тумбочке, и, открыв ее, Беатрис удивилась, каким прилежным почерком, как чисто и разборчиво она была исписана. Она решила полистать начало, а потом сварить себе кофе.
Прошло два часа, она забыла не только о кофе, но и о своем любовнике и ждала возвращения Фредерика, главного героя пьесы. Этот Фредерик был сильным человеком, но и слабым тоже, прохвост, но как верно все подмечал, и женщины, они тоже были правы; они говорили друг другу ужасные вещи, и странные, и забавные, и безумно нежные. Одни реплики вызывали в воображении какие-то чудные картины, другие надрывали вам сердце. И Беатрис вдруг почувствовала груз на своих плечах. Ношу и легкую, и тяжелую, о которой не могла уже позабыть и не могла ее сбросить: талант Эдуара. Она знала, что он талантлив, она ведь читала его пьесы; но как с тех пор он вырос – какое напряжение чувств, какие отточенные диалоги – и во всем трепещет живая жизнь. Он стал настоящим серьезным драматургом. И случилось все это с ней рядом, без нее, потому что он никогда не говорил с ней об этом. Но обиды Беатрис не почувствовала. Никакой эгоизм не устоял бы перед красотой, утонченностью и поэтичностью этой пьесы, и, чувствуя себя причастной к ней, Беатрис ощутила гордость. Ведь в том-то и дело, что он написал эту пьесу рядом с ней, и если не напрямую благодаря ей, то все-таки благодаря теплу ее постели, жестокости ее ударов Эдуар сумел ее написать. Она гордилась им, собой и ими обоими.
Эдуар все еще спал, лежа поперек постели, и Беатрис положила руку ему на лоб. Он открыл глаза и тут же закрыл их, удивленный тем, что он здесь, в голубой спальне, и уже встревоженный: опасаясь, что Беатрис рассержена за это.
– Ты вчера поздно пришел. Хочешь кофе?
И тогда он все вспомнил, и его захлестнула волна той же любви и того же отчаяния. Он не сомневался, что все потеряно: голубые стены, дверь в сад, кровать, и картины на стенах, и эта черноволосая женщина, такая соблазнительная в халате с русским орнаментом. Все это он перебирал вчера, сидя в баре, словно душераздирающие воспоминания, и утренний свет не лишил голубую спальню ночной душераздирающей красоты. Эдуар обнял Беатрис, положил голову ей на плечо и поцеловал в шею. Ему казалось, что он насквозь пропитан табаком и отчаянием. Он вспомнил бары, где был, толпы чужаков, свое горе, и у него защипало глаза. Но Кати уже принесла кофе и обычным ровным голосом сказала: «Доброе утро», в дальней комнате зазвонил телефон, и все вокруг словно бы спешило его уверить, что вчерашнее было всего-навсего кошмарным сном. И он сдался наступившему счастью, взял кофейник из рук Беатрис, поцеловал ей руку, лоб, виски, щеки, грудь, любя ее до безумия, став растерянным и безоружным, словом, таким, каким он завоевал Беатрис.
– Знаешь, – сказала она, пригладив ему волосы, – сегодня утром я прочитала твою пьесу, пока ты спал…
Эдуар дернулся, будто ожидая удара, и Беатрис поспешно добавила:
– Она замечательная, просто замечательная! Ты большой писатель, Эдуар.
Он поднял глаза, встретился взглядом с Беатрис и понял, что она говорит искренне.
Эдуар тоже открыл глаза, наслаждаясь ароматом духов Беатрис, близостью ее шелковистой кожи и волшебных лучей солнца. Ведь это для нее он написал свою пьесу, для нее создал Фредерика, поручив ему говорить с Беатрис от своего имени. Но говорить исподволь. Даже в самих отличиях ситуаций, возраста, характеров и стремлений своих героев от их собственных – во всем этом было уважение к Беатрис. В этой пьесе никто не был похож на Беатрис, ни одной своей чертой не походила она на героиню. Эдуар хотел понравиться ей только своим писательским мастерством и только своим преклонением перед красотой, и только одна Беатрис могла оценить всю жесткость подобного решения, оценить ту возвышенную и почти безумную одержимость, благодаря которой он поставил себе такую цель. Он всегда надеялся, что она поймет его, и никогда в это не верил. И вот, видя ее слезы, ее глаза, слыша ее голос, он словно бы окаменел от счастья: Беатрис любила его, она его понимала, восхищалась им, и он обрел уверенность – в ней, в себе самом и даже во всех будущих Никола… Их объединили счастливые слезы, которые они пролили вместе, после множества других, в одиночку, так Беатрис плакала о Жолье, а он столько раз и столько ночей о ней… Они заставляли друг друга страдать и страдали от этого сами, и могли сказать друг другу спустя год: «Я люблю тебя» – с тем же священным трепетом. И когда он сказал ей это, она только испуганно ответила: «Я тоже». В тот же миг нежданное солнце ушло из комнаты, скользнув по ковру, и они увидели, как оно помедлило на пороге, насмешливое, театральное, словно бы само смеясь своей такой короткой шутке.
– Жона мог бы сыграть твоего героя, – сказала Беатрис, – а Зельда сыграла бы женскую роль, как тебе кажется?
– Как ни странно, – сказал Эдуар, – с самого начала я думал как раз о них.
– Они сыграют потрясающе, – сказала Беатрис.
Они взглянули друг на друга, и им показалось, что они заключили новый союз благодаря своей взаимной и наконец открывшейся любви к театру со всеми его прелестями: запахом свежего дерева, потемками зала для репетиций, согласным звучанием голосов, очарованием неосторожного взгляда, страхом, случайностями…
– А ты? – спросил Эдуар. – Ты будешь когда-нибудь играть в моей пьесе?
– Если ты увидишь меня в ней, – ответила она, – конечно, буду. Но… (Она вдруг замолчала и выпрямилась…) Но, когда ты разберешь меня по косточкам и представишь публике как такую вот женщину, это будет означать, что ты меня больше не любишь.
Эдуар улыбнулся:
– А разве не пишут для тех, кого любят?
– Пишут, – сказала Беатрис, – но для того, чтобы им нравиться. Описывают не любимых, а самих себя, глядящихся в их глаза. Ты, например, – это Фредерик…
«То же самое мне говорил Жолье, – вдруг подумал Эдуар. – Мы любим не другого, а собственную любовь. В театре, конечно…» – мысленно добавил он.
Она прижалась к нему и поцеловала в небритую щеку.
– Мы похожи на непристойную гравюру, – сказала она, – ты в пиджаке, а я в белье… Ты похож на проходимца, – сказала она, и голос ее изменился – он всегда был таким, когда ей хотелось любви.
Эдуар откликнулся на него и крепко прижал ее к себе. «Он ведет себя как солдафон», – подумала Беатрис, развеселившись и удивившись его неожиданной грубости после таких нежных слов. Но ей нравились солдафоны, особенно этот. И когда она выкрикнула: «Эдуар», перед тем как утонуть в наслаждении, она подумала, что всю жизнь она будет произносить это имя, и ничье другое.
Они отдыхали, лежа рядом, и уличный шум наполнял комнату, наполнял их самих, напоминая, что сейчас не то два, не то три часа дня и что они безумны, изнурены и счастливы от своего безумия. Они не могли ни встать с постели, ни оторваться друг от друга. Беатрис оперлась на локоть и водила пальцем по лицу Эдуара, очерчивая его профиль. Она казалась задумчивой. И задумчивым был ее голос, когда она спросила его:
– А если я скажу тебе, Эдуар, что про Никола все неправда? Допустим, я это выдумала, чтобы расшевелить тебя, заставить ревновать? В общем, я не изменила тебе… как ты к этому отнесешься?