Снайпер
Шрифт:
На всю комнату зазвонил телефон, и кто-то поднял трубку.
– Эй, Ник, это тебя.
Ник подошел к телефону:
– Ник Мемфис слушает.
– Ник, это Уолли Дивер.
Ник почувствовал, что сердце в груди забилось чуть быстрее:
– Привет, Уолли, как твои дела? Ты получил фотографии?
– Да-а… – протянул Уолли, и Нику не понравилась какая-то новая интонация, появившаяся в его голосе.
– Это что, не он? – быстро спросил Ник. – Я имею в виду… не тот человек, с которым ты разговаривал в Картахене? Разве это не Эдуарде Ланцман
– Черт, Ник. Тут такая дьявольски неприятная вещь. Мне жаль, что я не могу это хоть как-то объяснить… Я не могу рассказать тебе… но… я не знаю… Я виделся с Эдуарде только один раз на этой встрече, которая длилась всего день или два. Многие знакомились на обеде, уже достаточно выпив… поэтому я не могу сказать, что знаю его хорошо. Мы просто обменялись визитками, ну, ты знаешь, полицейские всегда так делают. Ну, а эти фотографии…
– Что?
– Ник, смерть… она никого не щадит. Может быть, это и он, а может, и нет. Все может быть. Вероятность всегда сохраняется… Может быть, да… Но… может, нет. А фото на паспорте?
– Там он не совсем похож на себя.
– А что с побочными уликами?
– Ничего. Он нигде не числится, нигде не проходит, по крайней мере в тех источниках, до которых мы можем добраться. Ты же знаешь, что у меня нет денег, чтобы съездить туда разобраться. Сальвадорцы сообщают, что вообще его не знают. Плюс еще все запросы делаются через наши официальные каналы, то есть через госдепартамент, в котором слишком много лентяев и лжецов.
– Да, именно поэтому я оттуда и свалил, Ник. Слишком много лжецов. Послушай, Ник, честно говоря, эта старая дохлятина не проходит ни по каким каналам. По совести… я, видимо… не смогу встать перед большим жюри и…
– Хорошо, я понял.
– Ну и прекрасно.
– Но скажи мне только одну вещь: могло случиться так, что это был именно он? Ну хоть как-то это мог быть он? Без всяких, только для меня.
– Да, Ник, да. Мог быть.
– Спасибо, Уолли.
– Но только знаешь. Ник, я не советую тебе раздувать это дело.
– Конечно, – ответил Ник, – не буду.
Но он понял, что уже не сможет отказаться от своей затеи.
Она сидела рядом и накладывала ему новые бинты.
– Вы, наверное, незаурядный человек, сержант Суэггер. Мне иногда кажется, что на земле нет такого оружия, которое бы не испробовали на вашей шкуре. Вряд ли кто еще смог бы пережить все это.
– Да, меня немножко пощекотали, мэм.
– Я насчитала… э-э, четыре пулевых ранения. Это, наверное, старые раны. А вот эти две раны – новые. Сколько же на вас всего таких отметок? Пять? Шесть? Семь? Вы напоминаете мне кусок швейцарского сыра, сержант.
– Я был ранен всего три раза. Дважды – в первый свой приезд во Вьетнам, ни разу – во второй, и третье ранение я получил во время своего третьего, последнего, пребывания во Вьетнаме. Оно было самым тяжелым. Пуля попала в бедро и превратила его в щепки. Мне склеили его каким-то чудом. Даже не знаю, как им
– А от чего?
– Вы даже не поверите: это от карниза для занавесок.
– О, это уже новое оружие. Его применила, мне кажется, ваша жена. Клянусь, вы дали ей для этого достаточно поводов.
Он рассмеялся:
– Моя тетя. Сестра моей матери. Добрая женщина. Я помогал ей как-то по хозяйству на ферме. Это было в 1954 году. Мне было тогда восемь лет. Тетя вешала занавески в комнате. Внезапно она потеряла равновесие и, падая, воткнула карниз прямо мне в бок. Больно почти не было. Крови было много, а вот боли совсем не чувствовалось.
– Да, я это уже поняла.
– Это произошло как раз перед смертью моего отца. Где-то за год. Помню, это был для нас очень счастливый год… Позвольте мне вас спросить, как вы думаете, сколько еще времени я проваляюсь, прежде чем смогу встать на ноги? Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше навлекаю на вас неприятностей.
– Думаю, недели две-три. Не беспокойтесь. Соседи уже не раз видели живущих здесь мужчин. Я многим нравлюсь в этом квартале, но живу как-то все равно сама по себе.
Он грустно кивнул головой. Эта фраза ему явно не понравилась, но он изо всех сил старался показать, что все это его совсем не касается.
– Ну и как долго вы вот так были?..
– В смысле? – поинтересовался Боб.
– Вы что, не понимаете, о чем я говорю? Не прикидывайтесь! Я имею в виду женщин. Когда вы последний раз были с женщиной? Женским полом!
– А-а, это! Не помню.
– Месяц? Год? Десять лет?
– Ну, не десять лет. Может быть, чуть больше года. Правда, я не уверен.
– И вы так легко могли без этого обходиться?
– У меня были другие дела, которым я уделял больше внимания, чем этому.
– Я вам не верю.
Он на минуту задумался, оценивая ее слова.
– Я не нарываюсь на комплименты, но говорят же: “Будь проще, проще…”
– Энн Ландерс?
– Нет, – ответил он, – это сказал старик Тороу из Вальдена. Он тоже, как и я, жил и бродил по этому свету в одиночестве. Вот так. Я тоже хотел жить проще. Никаких желаний, никаких беспокойств, никакого сексуального голодания. Только винтовки. Теперь я понимаю, что это было полным сумасшествием с моей стороны.
– Итак, вы уединились и стали Генри Тороу, но уже не из Вальдена, а из Арканзаса? – спросила Джули.
– Когда у меня в руках была винтовка, я чувствовал себя прекрасно. Я всегда любил винтовки. Поэтому я решил жить таким образом, чтобы винтовки составляли основу моей жизни и были единственным, в чем бы я нуждался. И я должен сказать, что в общем жил неплохо.
– И вы были счастливы в своем трейлере там, в горах, без людей и общения?
– Тогда я этого не понимал. Теперь, видимо, я понимаю. Меня вырастили, воспитали, а потом приучили к тому, чтобы я не думал о том, как я себя чувствую.