Снегурка
Шрифт:
– Ладно, пойду я, – неуверенно проговорил мужчина.
– Ступай, ступай! Я справлюсь!
Арина кивнула, и Степан пошел, на ходу застегивая тулуп. У выхода он замешкался, но потом резким движением распахнул низкую дверь и, пригнув голову, вышел в тёмные сени. Там Степан остановился и закрыл глаза. В груди защемила тоска, он не мог представить, что в доме его теперь будет тихо. Так тихо, как в той самой могиле, в которой лежала Анфиса. Промерзшая земля укрыла ее своей тьмой и вечной тишиной. И вот, в доме теперь без нее и без этой маленькой крикливой
Степану надо было уходить, но ноги не шагали, как будто он прирос тут к заиндевелому полу. Перед его глазами вдруг возникло лицо жены – Анфиса смотрела на него укоризненно и молчала. У него даже мурашки по спине пошли, такое яркое было это видение. И вот, к своему изумлению, поддавшись нахлынувшему родительскому чутью, Степан вдруг развернулся и зашел обратно в избу. Арина удивленно взглянула на него. Степана обожгло видом оголенной женской груди, которой баба пыталась угомонить кричащую девочку. Щеки запылали, он отвел глаза, стянул с головы шапку и проговорил низким голосом:
– Арина, это само… Передумал я. Отдай мне назад девчонку.
Арина выпучила глаза, запахнула наспех платье.
– Да как же ты один с дитем-то будешь, Степан? Не чуди, не мучь ни себя, ни ребенка!
Глаза Арины налились слезами. Но Степан резким движением выхватил девочку из ее рук, завернул ее наспех в одеяльце.
– Как-нибудь справлюсь! – сказал он и выбежал на улицу.
Морозный воздух освежил пылающее лицо кузнеца. Он глубоко вздохнул и оглянулся – Арина босая стояла в дверях, кутаясь в шаль. Взгляд ее был грустный и разочарованный.
– Ты хоть имя ей дай, Степан, да в церковь сноси, покрести. Негоже человеку без креста и без имени.
Степан кивнул, побежал по улице, прижимая к себе ребенка.
– Прости меня, Анфиса, прости, прости! – бормотал он себе под нос.
– Эй, Степан! Когда на работу-то придешь? Мне бы коней подковать! – окликнул Степана крепкий мужик, проезжающий мимо на санях.
Но Степан даже не взглянул на него, как будто ослеп и оглох. Мужик удивленно посмотрел вслед кузнецу.
– Совсем Степан из ума выжил после смерти жены. Эх, жалко мужика, – вздохнул он и поехал дальше.
Степан, забежав домой, положил дитя на кровать, а сам растопил печь.
– Ну вот, Анфиса, сейчас избу нагрею, воду вскипячу и намою нашу Снегурку. Но вначале покормлю ее, – сказал Степан, глядя куда-то в стену.
Девочка, услышав его голос, закопошилась в одеяле, закряхтела, требуя внимания. Степан скинул с себя тулуп, согрел молока и, плеснул с полчашки в коровий рог, который приспособил для кормления. Узкий конец рога он отпилил и заткнул его тряпицей, через которую понемногу сочилось молоко. Поначалу девочка захлебывалась, плакала, а потом приноровилась сосать. Сейчас, едва завидев рог, она начала отчаянно бить ручками и ножками, словно бежала к нему навстречу.
– На, Снегурка, пей, набирайся сил! – проговорил Степан, и голос его был полон нежности.
В этот раз он долго и внимательно
–Ты теперь моя дочь. Я тебя выкормлю, выращу, воспитаю – все честь по чести, – тихо сказал он, помолчал, а потом добавил, – Отныне Дарьюшкой будешь зваться.
Глава 2
двадцать лет спустя
Кошка спрыгнула с лавки на пол и, мяукнув, стала тереться об ноги девушки.
– Обожди, Мурка, мне отцу ужин нужно собрать. Он уж скоро воротится, а у меня стол пустой. Засиделась я нынче за прялкой!
Девушка наклонилась к кошке и погладила ее по пушистой рыжей шерстке. Кошка снова мяукнула, и села на полу, смотря желтыми глазами на хозяйку.
Девушка была высокая и тонкая, как молодая березка. Две длинные русые косы свисали до самого пояса, кучерявились на концах. Щеки ее были круглые да румяные, зеленые глаза сверкали, алые губы то и дело расплывались в радостной улыбке.
– Мурка, Мурка, рыженькая шкурка! – припевала она, раскладывая еду по чашкам.
Девушка выглядела так, как выглядят люди, которые любят жизнь и довольны тем, что она им дает. И вправду, все у нее было для счастья – кров, пища, наряды, отец заботливый и любящий.
Услышав на улице звуки гармони, девушка замерла на секунду, а потом встрепенулась, бросилась к окну и улыбнулась широко.
– Мурка, я на одну минуточку выбегу! – воскликнула девушка.
Она погладила кошку, накинула на плечи полушубок и выбежала из избы, запустив внутрь облачко белого пара.
– Алеша! – звонко крикнула она.
Звуки гармони тут же стихли. Молодой парень обернулся на зов и, оставив компанию парней и девок, подошел к девушке.
– Дарьюшка… – восторженно выдохнул он, взял ее руку и прижал к холодным губам.
Юноша был молод и красив – голубые глаза, волевой подбородок, тонкие усики над верхней губой и светлые кудри, торчащие в разные стороны из-под меховой шапки. Девушка раскраснелась от его взгляда, сердце ее забилось в груди тяжело и гулко.
– Выйдешь сегодня, Дарьюшка? Мы на край села идём песни петь, – проговорил юноша, не сводя глаз с девушки, – приходи, буду ждать.
Девушка отвела взгляд, лицо ее стало грустным и серьёзным.
– Не знаю, Алеша. Отец с утра больно строг был. Поди не отпустит.
– А ты тайно прибегай, как он спать ляжет. Не впервой! – шепнул Алеша, наклонившись к самому лицу Дарьюшки.
Они смотрели друг на друга, их дыхание смешалось, превратилось в легкий белый пар. Дарьюшка бы так простояла целую вечность, держа за руки любимого, но парень воскликнул:
– Что ж ты, Дарьюшка, раздетая-то бегаешь по морозу? А ну-ка давай беги домой, с Карачуном шутки плохи. Нашлет горячку, хоть бы что.