Снобы
Шрифт:
– Я думаю, она сочла, что я могу ей пригодиться.
Эдит кивнула. Намек попал в цель, и она начала догадываться, что этот разговор может выйти на более глубокие воды, чем она предполагала.
– М-м?
– Она сообщила мне, что ты планируешь подождать два года до развода.
Эдит посмотрела на меня с неопределенным выражением лица.
– Они не этого хотят. Они хотят, чтобы Чарльз развелся с тобой сейчас. Сию же секунду. Ей нужно знать, что ты об этом думаешь.
Я почувствовал некоторое облегчение. Все слова были произнесены. Эдит перестала есть и осторожно положила вилку на тарелку. Очень вдумчиво отпила вина, будто наслаждаясь вкусом каждой капли. Я думаю, она ощутила, что настал тот самый
– Ты хочешь сказать, они хотят, чтобы Чарльз развелся со мной по причине супружеской неверности. И вызвал в суд Саймона.
Я кивнул:
– Скорее всего. Не уверен, что в наши дни это все еще работает именно так, но общая мысль такова. Подробно мы вообще-то не разговаривали. Если бы он стал разводиться с тобой сейчас, ему понадобилась бы причина – или теперь это уже не обязательно? Я не очень уверен.
– Не могу сказать, что это поступок настоящего джентльмена.
– Вряд ли настоящие леди убегают с женатыми актерами.
Она кивнула и вернулась к еде.
– Итак, чего ты хочешь от меня? Что я должна сказать?
– Мне кажется, они хотели бы знать наверняка, что если развод начнется, ты не попытаешься внезапно его оспорить. Тебе это не будет интересно, но разницы в… ну, в деньгах не будет никакой.
Она посмотрела на меня довольно грустно:
– Мне не нужно денег. По крайней мере, не так много. Меньше, чем Чарльз дал бы мне не задумываясь, если бы я попросила.
– Я знаю, – сказал я. – Я так и сказал леди Акфильд.
– В любом случае, – продолжала она после паузы, – в этом предложении особой щедрости нет. Теперь в таком процессе нет «обвиняемых». Так что с финансовой точки зрения все равно никакой разницы. Ты не знал? – Я покачал головой. – Ну, могу поспорить, Гуджи знала.
Какое-то время мы ели молча. Вернулся официант, унес тарелки и вернулся с блюдом лососевых котлеток и миской pommes allumettes [47] . Но предмет разговора оставался на столе, как рыдающий воском канделябр. И Эдит завела разговор о человеке, о котором мы оба думали.
47
Нарезанный соломкой и обжаренный картофель (фр.).
– А что обо всем этом думает Чарльз? Я полагаю, он тоже там был. Ты с ним говорил?
– Да, я с ним говорил. – Хотя формально мой ответ был правдив, но по сути это была ложь, ведь Чарльза не было в комнате, когда леди Акфильд излагала мне свои планы, о чем, собственно, Эдит и спросила. Я очень сомневаюсь, что он позволил бы матери так разговаривать, если бы присутствовал. Меня вдруг начала угнетать эта недосказанность, и я уточнил: – То есть его не было, когда я говорил с его матерью, но он вернулся на следующий день.
– И?
– Он сказал, что послушается твоего решения. Сделает так, как ты захочешь.
– Вот это больше на него похоже. Бедный Чарльз. Как он?
Этого я и боялся. Если бы я мог сказать, что он выглядит бодрым, веселым и настоящим денди, я бы так и сказал. Я постепенно начинал соглашаться с леди Акфильд – пора уже прекратить этот неудачный эксперимент по межвидовому скрещиванию. Но вся беда в том, что он совсем не выглядел бодрым и веселым.
– Нормально, – сказал я. – Не думаю, что все это сильно пошло ему на пользу.
– Не пошло, – она положила себе еще картофеля. – Кларисса была там?
Я кивнул, и Эдит промолчала. Я уже собирался сказать ей, чтобы она выбросила из головы все, что ей могли рассказать, что это всего только
– Дай мне немного подумать. – Она чуть улыбнулась. – Конечно, мы оба знаем, что я сделаю то, о чем меня просят, но дай мне немного подумать. Я тебе позвоню.
Эдит Бротон не пошла домой – вернее, не вернулась на Эбери-стрит – сразу. Стоял свежий солнечный весенний день, когда все кажется четко очерченным, как витраж, прозрачным и ярким, как драгоценный камень. Она была тепло одета, и потому, пройдя мимо «Ритца», свернула налево в Грин-парк. Она шла по аллее, мимо Уимборн-Хаус, мимо отреставрированного и украшенного статуями великолепия Спенсер-Хауса, итальянской пышности Бриджуотер-Хауса – золотой громады, выстроенной герцогами Сатерлендскими, которые и жили там много-много лет. Их герцогини верховодили над лондонским обществом, одна за другой, созывая в разные эпохи знатных и достойных под эти своды, и те всходили по гигантской позолоченной лестнице в величественнейший из лондонских залов и оказывали почтение богатству и власти друг друга.
Эдит подумала, что ей бы понравилось в старом мире, где все было проще, где эти дома властвовали над столицей. Когда вместо благотворительных организаций, государственных департаментов и греческих магнатов под этими роскошными крышами Гэсты и Спенсеры, и Эджертоны, и Ливсон-Гоуэрсы проживали предначертанные им жизни. Забыв на мгновение, что ей, Эдит Лэвери, было бы почти невозможно пробиться даже в самый краешек этого золотого общества в любое другое время, кроме наших дней, она видела себя в кринолине, не задающейся вопросом, счастлива ли она, и потому – счастливой. И тогда ее поразило, насколько ее фантазии о мире до Первой мировой оказались похожи на то, как она себе представляла свою будущую жизнь в качестве леди Бротон, на картинки, проносившиеся у нее в голове, пока она лежала в ванне перед самой свадьбой. Как все должно было быть просто и понятно, как деревенские и арендаторы должны были ее любить, как семья должна была благословлять день, когда она вошла в их дом! Она заметила, что грустно улыбается этому несбыточному образу себя самой в качестве великой движущей силы светского общества двадцать первого века, а он отступал перед ее внутренним взором все дальше и дальше, скрывался в тумане, со слезами на глазах махая ей на прощанье.
Она размышляла обо всем этом, и сперва ей представилось, что ее мать не права, а газеты и телевидение – правы с самого начала, что их мечты и честолюбивые цели вышли из моды, что в наши дни никому уже не нужны титулы, положение в обществе и полученная в наследство власть, что пришли времена людей, которые строят свое будущее своими руками, времена таланта, изобретательности, творческой мысли. Но затем, оглядываясь на клерков, дворников с метлами и безработных, что слонялись вокруг, она поразилась неискренности современных журналистов. Разве нашелся бы сейчас в этом парке хоть кто-то, кто не поменялся бы с Чарльзом местами не задумываясь, если бы только мог? Может быть, мелкие экранные гуру восхваляют систему, при которой положение человека в обществе определяется его способностями только потому, что это – единственная классовая система, при которой они могут забраться на самый верх? Даже если незаслуженные богатство и положение не особенно украшают их обладателя с моральной точки зрения, даже если они – воплощение мечты, о которой не пристало говорить вслух, тем не менее эту мечту втайне лелеют очень и очень многие. А она так небрежно отказалась от нее.