СНТ
Шрифт:
Жена Сурганова сидела на крыльце, глядя в телефон.
Она увидела их и пошла навстречу.
С удивлением Сурганов увидел на её щеке слезу.
Они обнялись. Нос жены был мокр, и чужие слёзы текли по его пыльной шее.
Павлик вдруг обнял его ногу. Так они и стояли втроём, слившись в одно целое.
Вдруг мальчик сказал им снизу:
– Не плачьте. Вы когда плачете, мне грустно.
(старичьё)
Ещё сейчас мы находимся в таком положении, когда коротковолновик должен большинство деталей для своих устройств изготовлять сам и пользоваться негодной продукцией
– Грибов в этом году много.
– Слишком.
– Что?
– Слишком много грибов. Это меня бабушка так учила: если что-то слишком хорошо уродилось, так жди беды. Ну, картопля или свёкла – это ещё от человека зависит, а вот грибы – это чистый голос мироздания. И мироздание говорит тебе: наешься напоследок. Перед войной, говорят, тоже всё уродилось на славу.
– Перед какой войной?
– Да перед всякой.
Над дачами плыл дымок. Ещё вчера к нему примешивался горький шашлычный запах, а теперь только дым печей. В посёлке оставались старики и старухи, что неспешно совали опята в банки. Гуляя дачными улицами, Раевский, как ему казалось, слышал пыхтение этого неистребимого племени. Этим война нипочём, они и после ядерного удара выживут в своих норах, где со стальных полок на них будут глядеть солёные огурцы, будто младенцы в Кунсткамере.
Над дачным посёлком висела огромная луна. Ещё с утра Раевский читал в Сети про суперлуние, совпавшее с полнолунием, но то, как выглядел спутник Земли, превзошло все ожидания. Казалось, протяни руку, и почувствуешь ноздреватую поверхность, похожую на застывший блин.
Наверняка жулики, что толкуют войну и грибной урожай через астрологию, бормочут что-то тревожное в своих телеграм-каналах.
А тут, за столом, темы были те же, но без всякого страха.
Но Раевскому всё равно не нравились эти эсхатологические беседы. Чуть что – трубит горнист, и из леса выезжают четыре всадника – один с эпидемией в пробирке, другой с голодом, третий с арбалетом, а четвёртый… Но тут уж правило верное: поселился у друзей, так терпи их застолье и их разговоры.
Это такая привычка заговаривать беду, чтобы она решила, что уже пришла в эти края, подумала бы немного, постояла у калитки, а потом пошла дальше.
Раевский продал старую квартиру и вдруг задумался: может, отказаться от покупки новой, уплатить неустойку риелтору и обзавестись дачей прямо тут?
А пока он жил у старого друга. Да что там, мы все у него жили время от времени: кто-то ушёл от жены и месяц спал в холодной комнате на втором этаже, а как нашёл что-то получше, так его сразу же сменил другой, что вот-вот должен был уехать навсегда.
Дача была старая, с множеством пристроек, и оттого похожая на муравейник. Этот муравейник был собран вокруг большой печи, как вокруг муравьиной царицы. Дальше расходились комнаты, каждая следующая всё холоднее. Летом всё было наоборот: в центре дома, как в погребе, царила прохлада.
А теперь хозяин и трое гостей, которым не нужно было в понедельник в город, собирались у печи.
Напротив горячей стены кирпичей стоял огромный стол, ровесник самого дома. Очень старый, с вырезанными буквами, письменами исчезнувших народов.
Заговорили о соленьях. Поэтому на стол упало слово «осмос», и сразу было видно, что собравшиеся – люди учёные.
Хозяин сказал, что осмос – не только загадочное, но и полезное явление.
– В быту, – развивал он свою мысль, – это стремление соли покидать то место, где её много, в то
Содержание соли в помидоре довольно точно соответствует содержанию соли в крови человека, поэтому относиться к помидорам стоит с уважением и добротой. Они наши братья и сёстры в каком-то смысле.
А сила осмотического давления порой настолько велика, что привыкшую к солёной воде рыбу в пресной просто разрывает на куски. Речную рыбу море превращает в сморщенную тряпочку, и потому она не может плавать в море вообще совсем. К счастью, самые вкусные рыбы, которые живут и реке, и в море попеременно, имеют отменные почки и всякие ухищрения для ввода-вывода соли.
Сосед справа вздохнул:
– Не люблю я помидоры. Рыбу люблю, а ещё опята люблю. Они простые. Отец по опята ходил с серпом. Я помню, у нас деревня за опятами как на покос ходила, все с колюще-режущим, с косами на палках, чтобы с деревьев снимать.
– Да и сейчас год такой, что они прямо с деревьев на тебя прыгают.
Стукнула калитка.
– Это Перфильев идёт, – сказал Николай Петрович. – Сейчас я вас познакомлю. Тебе нужно познакомиться с Перфильевым. Он коротковолновик.
Раевский помнил, что были такие коротковолновики, радиолюбители, что слушали друг друга в эфире и обменивались потом письмами. Они действительно приводили его в недоумение. Та, исчезнувшая страна всё время ловила шпионов, резиденты то и дело совершали ошибки, а коротковолновики стучали на своих ключах морзянку… Нет, кажется, они говорили друг с другом голосом, через микрофон. Как им всё это разрешали, Раевскому было непонятно. Нет, наверняка были какие-то правила, но сам стиль этой жизни, как представлялось ему, совершенно не вписывался в те времена. А теперь-то миллионы людей прилипают к экранам по ночам, дети всматриваются в свои телефоны под одеялом, и в их бессмысленной трепотне участвует половина сверстников с других полушарий.
В сенях что-то упало. Гость приближался.
И ведь сейчас коротковолновики, поди, все на военном учёте. Или на другом каком-нибудь, специальном. Они как колдуны, вооружённые особым заклинанием, возможностью говорить со всем светом. Только свет не обязан их слушать.
Дверь открылась, и в комнату ступил крохотный человечек. На колдуна он был не похож, но что-то безумное было в его внешности, и Раевский не сразу понял, что… Этот Перфильев был в галстуке! Человек жил на даче и ходил в галстуке! Если бы Перфильев пришёл без штанов, то Раевского это бы меньше удивило. Но он виду не подал и подвинулся на лавке.
Снова поговорили про грибы, потом о войне, потом о том, что лучше ватника на даче одежды нет. Раевский знал эти разговоры: они похожи на старинную игру, в которой по рукам идёт зажжённая лучина. Каждый рассказывает байку, и разговор не гаснет. А если гаснет, то все выпивают.
Заговорили также о старых вещах, которые отправляются на дачу, как в ссылку. Постепенно они исчезают, будто проваливаются под землю. В городе, для того чтобы шкаф исчез, нужно договориться со специальной фирмой, а на даче ты просто обнаруживаешь уродливую ручку среди золы. Вещи живут своей жизнью, превращаясь во что-то иное, спинки от кроватей становятся забором, распотрошённая радиола – тумбочкой.