Собачий Рай
Шрифт:
— Поешьте, — сказал он. — Это неплохой ужин. Через неделю будем радоваться постной каше и черной горбушке.
— Да перестаньте, Лавр Эдуардович, — отмахнулся Осокин. — Через неделю мы будем сидеть в своих квартирах, есть нормальную пищу и вспоминать этот супермаркет, как страшный сон.
«Кашемировый» улыбнулся и промолчал.
Теперь Осокина начал донимать голод. По залу плыл запах жарящегося мяса, и есть хотелось немилосердно. Привык каждый вечер плотно ужинать, и не корейским полуфабрикатом. Вчерашний ужин с англичанами показался ему пределом мечтаний. А ведь сколько оставил на тарелке! Мог
Во второй половине дня люди круглолицего угнали от метро пару автобусов и начали совершать рейды по району. Один автобус подбирал жителей, второй объезжал муниципальные учреждения, те самые, в которых сидели «большие люди». Вчерашним «неприкасаемым» вежливо предлагали «проследовать в безопасное место». Отказывавшимся отвешивали несколько увесистых оплеух, а затем повторяли предложение, подкрепляя его многозначительным щелчком автоматного затвора. В конце концов соглашались все. Ах, какие возвышенно-возмущенные речи произносились сегодня на московских улицах! Плевако, Цицерон и Медисон [1] позавидовали бы красноречию говоривших. Термин «права человека» звучал сотни раз в сотнях убедительнейших аргументов. Ответные речи камуфлированных были короткими, энергичными и неизменно сводились к нехитрой мысли: если бы собеседник заботился о правах человека вчера, ему не пришлось бы заботиться о спасении собственной шкуры сегодня.
1
Дж. Медисон — один из составителей и авторов «Билля о правах человека», 1–10-я поправки к Конституции США, принятые в 1789 году
Перепуганных чиновников грузили в автобус и свозили в «Восьмую планету». Слушая возмущенную тираду одного из вчерашних начальников, «кашемировый» покачал головой:
— Как странно устроен мир. Еще вчера я бы воспринял происходящее как фарс. Сегодня — как трагедию.
Они и тут старались держаться особняком, стремились подчеркнуть свое исключительное положение, садились в стороне, разбивались по «своим» кучкам, совещались о чем-то вполголоса. Закончилось это тем, что двое громил заявились в закуток и попросили особо красноречивых заткнуться при помощи резиновых дубинок. Привезенным позднее страстным шепотом объясняли, что громкие разговоры здесь не поощряются.
Лысоватый сотрудник Управления муниципального жилья спрашивал шепотом:
— Товарищ, вы кто? Вы кто, товарищ?
Бородатый Миша коротко и сочно отправил его по материнской линии. Патрульный Володя промолчал. Осокин вздохнул: «Какая разница?» Лавр Эдуардович дал более развернутый ответ: «Пуле, уважаемый, безразлично, у кого из нас седалище мягче».
После этого лысоватый окончательно утвердился в том, что он — наиболее важная фигура из всех присутствующих. Так он думал до тех пор, пока не привезли следующую партию — из префектуры.
«Кашемировый» пожал плечами:
— Ничего странного. У большинства из них есть личные машины. Стоянка с трех сторон окружена парком, но, очевидно, соблазн был слишком велик.
Врач, осматривавший и обрабатывавший раны, узнал одного из чиновников, сказал негромко:
— Здравствуйте, Егор Петрович. Вы меня не узнаете?
— Конечно, я вас помню, — кроша от боли зубы, ответил тот. Обе ноги у чиновника были истерзаны в лоскутья. — Вы вместе с группой товарищей были у меня на приеме. В марте месяце.
— Верно, — согласился врач, доставая из кармана халата сигареты и закуривая. — Наверное, тогда вы помните и с какой просьбой мы приходили? Нет? Ничего страшного, я напомню. Мы просили префектуру выделить дополнительные средства на закупку необходимых медикаментов. И вы нам даже пообещали разобраться с этим вопросом, помните?
— Да, — затряс головой тот. — Но дело в том, что средства на медикаменты отпускает не префектура. Этим занимается непосредственно правительство. Утверждается соответствующая статья в городском бюджете… Я обращался с запросом… Честное слово, мне очень жаль.
— Вам больно? — оборвал врач, рассматривая чиновника даже с любопытством над плывущим синим ковром сигаретного дыма.
— Очень, — признался тот. — Очень больно.
— Людям, для которых предназначались медикаменты, тоже было больно. Но они это переживали, используя простое, проверенное годами средство. — И, вытащив из кармана халата облатку серых, как вечерние сумерки, таблеток, кинул их на округлый, залитый кровью живот собеседника. — Вот. Анальгин. Примите пару таблеток. Говорят, помогает.
— Но анальгин, это же… Это слабое лекарство. Он не поможет. У меня ноги… У меня ноги изранены.
— Мне очень жаль, — не без издевки ответил врач. — Я, конечно, постараюсь разобраться с этим вопросом. Скажем, обращусь с запросом в правительство.
Он поднялся и перешел к следующему пациенту. Лицо раненого стало цвета капустной кочерыжки. Пот лил по его щекам, лбу, собирался на кончике носа крупными тяжелыми каплями, которые падали на грудь, разбиваясь о промокшую рубашку. А может быть, это были слезы страдания.
— Каждому воздастся по делам его, — пробормотал Лавр Эдуардович. — Молодой человек! — окликнул он врача. — Вам знакомо такое имя: Гиппократ?
Тот повернулся, ответил серьезно.
— Это древнегреческий врач. Основоположник современной клинической медицины. — Несколько секунд смотрел Лавру Эдуардовичу в глаза и только потом закончил: — Он умер, профессор. Две с половиной тысячи лет назад.
— Откуда вы меня знаете? — настал черед удивляться Лавру Эдуардовичу.
— Вы читали у нас курс истории, — ответил врач и опустился на корточки перед следующим раненым.
Потом были судейские чиновники, среди которых почетное место занимала безвкусно накрашенная, невероятных габаритов дама — председатель. Затем представители ДЭЗа и управы. С каждым часом народу в зале становилось все больше. Пришлось сдвинуть оставшиеся прилавки и холодильники с рыбой к самой стене и устроить специальную выгородку. Но и теперь пленники занимали едва ли не половину зала.