Собор
Шрифт:
— Государь, я не трус, и вы, по-моему, это знаете! — ответил архитектор более решительно, чем это было допустимо.
И тотчас в глазах императора сверкнула ярость.
— Да, что вы не трус, я знаю! И даже совсем не трус, чуть не до наглости, мсье! — Николай своими широкими шагами обошел вокруг архитектора так стремительно, что тот не успевал поворачиваться за ним, и опять встал напротив. — Поглядите-ка на него! Явился ко мне в парадном мундире, при всех орденах, будто я позвал его на торжественную аудиенцию! Чтоб все видели, сколь господин Монферран в себе
Огюст побледнел и, ощущая, как на висках его медленно выступает пот, одновременно испытал страшный порыв бешенства. Положение, в котором он оказался, из опасного становилось унизительным, а переносить спокойно и то и другое он был уже не в состоянии. И осторожность вдруг изменила ему, он сорвался.
— Ваше величество! — ему казалось, что говорит за него кто-то другой, он перестал узнавать свой голос. — Ваше величество, на то ваша воля… Вы можете снять с меня ордена, все, кроме вот этого! — рука его легла на белый крест ордена Почетного легиона. — Ни вы, ни один из русских монархов не награждал меня этим орденом, и лишить меня этой награды вы не вправе!
Это было слишком. Огюст понимал, что, произнося последнюю фразу, делает шаг в бездну, но у него не хватило сил еще раз овладеть собою.
Николай потемнел.
— А вот за это вас уже просто и вздернуть мало! — проговорил он.
В устах кого-кого, а Николая такая фраза не могла прозвучать шуткой.
У Огюста на миг остановилось дыхание. Он понимал, что лучше молчать, но, сорвавшись, уже не мог удержаться и, охваченный гневом и страхом одновременно, кинулся в пропасть вниз головой. Уязвленное самолюбие подсказало ему безумные слова, которых он никогда в жизни не произнес бы, сохраняя хоть каплю рассудка:
— Я сказал бы вам, ваше величество, что не пристало грозить дворянину виселицей, да мне вовремя вспомнилось, что я в России!
Произнеся это, он понял, что терять ему уже нечего. Вихрь безумных ощущений пронесся и погас в воспаленном сознании: «Господи, только бы и в самом деле не повесил! Он же может… Нет, пускай сошлет, выгонит, все что угодно… А собор?! Значит, мне его не достроить?! Да не повесит он меня, черт возьми, не тот век! А в Сибирь загнать может… Все погибло!»
Расширенными глазами архитектор посмотрел в лицо императору и остолбенел: глаза Николая тоже расширились, но из их холодной бледной глубины вместо злобы волною поднимался дикий, всепоглощающий ужас.
Император отшатнулся, будто перед собою вдруг увидел призрак. Его губы дрогнули, и он выдохнул:
— Вы… не в своем уме!
Затем, круто повернувшись, император отошел, вернее, отбежал к своему столу и, опершись на него обеими руками, замер. Огюст видел только его спину, прямую, твердую, как ствол сухого дерева.
Несколько секунд, а может быть, минуту или две длилось молчание. Архитектор чувствовал, что пол уходит у него из-под ног, и нечеловеческим усилием заставлял себя прогонять дурноту.
И вдруг Николай расхохотался. Он хохотал все громче, и в его отрывистом смехе, которого прежде архитектору и не приходилось слышать, было больше металла, чем в его голосе. Так как, смеясь, царь продолжал стоять спиной к Монферрану, и тот не видел его лица, ему показалось, что смех этот прервется сейчас новым приступом неудержимой уже ярости.
Император обернулся, продолжая хохотать, и Огюст увидел веселые, насмешливые искорки в его серых глазах. Оторвавшись от стола, Николай опять подошел к архитектору и спокойно опустил на плечо ему свою тяжелую руку.
— Ну-с, мсье, мы договорились бог знает до чего! Вы не находите?
У Огюста не было сил ответить, он молчал, стараясь не размыкать рта, чтобы дрожание губ не выдало его состояния.
— Ну и характер у вас! — продолжал говорить Николай, и в тоне его внезапно прозвучали примирительные нотки. — За это, видно, я вас и люблю… Хотя так, как нынче вы со мною говорили, с императорами не разговаривают. Да! Что же касается дознания моей Комиссии…
Он снял с плеча Огюста руку и, отойдя к столу, взял с него бумаги. Его лицо снова стало бесстрастно.
— Так вот, Комиссия установила, что дворец загорелся из-за того, что в одной из каменных стенок, рядом с которой была поставлена деревянная, не был заложен печной душник. Жар от него высушил дерево, и в один прекрасный миг оно само загорелось. На ваших чертежах, мсье, предусмотрено заложение душника кирпичами, так что вы действительно совершенно неповинны в пожаре. Впрочем, я в этом и не сомневался, зная ваши таланты и усердие к работе.
Пол комнаты, стены и потолок ее стали кружиться вокруг Огюста, грозя лишить его равновесия и опрокинуть, бросить ничком на желто-зеленый узорчатый ковер. Дрожь из кончиков пальцев стала подниматься к плечам, и наконец дрогнули его губы. Николай заметил это и испытал явное наслаждение.
— Да полно же вам! — произнес он с легкой улыбкой. — На что вы так рассердились? Меня смутило ваше письмо, и я хотел убедиться, что вы сами в себе уверены. Ведь это немаловажно, не правда ли? За усердие, за службу я вам благодарен. Желаете ли принять участие в восстановлении дворца?
— Н-нет! — вырвалось у Монферрана, хотя следовало бы для вида помолчать и подумать.
— Отчего же? — несколько настороженно спросил Николай.
Огюст собрал последние силы и ответил:
— Государь… После того, что произошло, после того, что сейчас я узнал от вашего величества… Если бы вновь я стал работать в таком месте, я бы почитал своим долгом лично следить за всеми работами, чтобы не допустить уже никакой оплошности производителей работ… А у меня сейчас самое важное происходит на строительстве Исаакиевской церкви. Много и другой работы, и я… не смогу…
— Знаю, знаю, — Николай опять улыбнулся. — Вы правы, конечно же. Пусть этим займутся другие, пусть они же и отвечают за то, что сделают.