Собор

Измайлова Ирина Александровна

Не так давно он получил чин статского советника, самый высокий, какого мог достичь архитектор в России. Принося ему поздравления, кто-то из знакомых пошутил:

— Вот теперь вы не только французский дворянин, но и русский дворянин тоже. Согласно табели о рангах чин статского советника дает право на потомственное дворянство…

— Да, но только мне некому его передать, — ответил на это Огюст.

Осенью он собирался начать перестройку своего дома и предложил Элизе сентябрь и октябрь пожить на даче.

— Ты сбежишь

оттуда, — возразила Элиза. — Это от собора твоего слишком далеко…

В тот вечер, когда он дал ей прочитать последние страницы своих записок, они ждали к себе гостей: двоих художников — руководителя живописных работ по оформлению Исаакиевского собора профессора Шебуева и профессора Алексеева, чтобы обсудить некоторые их эскизы. Но художники не пришли, Шебуев прислал сказать, что простудился и дурно себя чувствует, а без него не имело смысла приходить и Алексееву.

— Капризничают профессора, — проговорил Монферран, вновь подходя к камину и протягивая к пламени ладони, чтобы лучше ощутить тепло. — Все жалуются, что холодно в соборе, сыро… И верно — сыро. Надо калориферы быстрее конструировать, да пока их еще установишь… Только бы выдержала живопись!

— Может, она окажется крепче художников? — мадам де Монферран тоже встала, отложив тетрадь на мраморный столик, и, подхватив со спинки стула шаль, набросила себе на плечи.

Огюст обернулся к ней и вдруг, чуть улыбнувшись, спросил:

— А почему, Лиз, ты все-таки отказалась ехать со мной за границу? До сих пор так и не могу понять.

Минуту она молчала, потом ответила:

— Я боялась, что стану тебя задерживать. Ты много ездил с места на место, а легко ли это делать, таская с собою не первой молодости супругу?

— Глупости! — рассердился архитектор. — Ты на подъем легче меня, и я прекрасно это знаю. Думаешь, мне неведомо, что ты каждую неделю ездишь на Елагин остров кататься верхом? Да разве кто скажет, что тебе сорок восемь? И сорока-то не дадут… Нет, тут что-то не то. Ты хотела от меня отдохнуть, а?

— Я только и делаю, что от тебя отдыхаю, — усмехнулась она, отворачиваясь, чтобы скрыть румянец, проступивший на ее щеках от его комплимента. — Нет, Анри. Если честно, мне хотелось, чтобы ты отдохнул от меня.

— Странное желание! Мы так мало бываем вместе…

— Это верно. Но мы вместе уже давно. Вот в чем все дело… Если бы еще за время нашей разлуки я могла действительно помолодеть лет на пятнадцать, было бы совсем хорошо.

Огюст пожал плечами:

— Помолодеть и мне бы неплохо, Лиз… Столько планов, замыслов. Еще бы одну жизнь! Да с собором только еще лет пятнадцать возиться, никак не менее. Но кто же нам предоставит такую роскошь — молодеть по собственному желанию?

— «Можно ли требовать у господа больше, чем дано другим, если и так имеешь несравненно больше?» — прошептала Элиза и улыбнулась. — Ты правильно написал. Ты все здесь написал правильно, — она тронула тетрадь рукой,

погладила ее кончиками пальцев. — Когда я читала, я жалела, что с тобой не поехала. Но, наверное, лучше, что ты бродил по этим храмам один. С тобой говорили те, прежние… те архитекторы, что их строили. И тебе нельзя было отвлекаться, чтобы не пропустить их слов. Ничего, я потом с тобой поеду, в другой раз.

— Это, если он будет. Не знаю, вырвусь ли теперь куда-нибудь до окончания строительства.

Говоря это, Огюст придвинул к камину экран и хотел опять сесть в кресло с тем, чтобы наконец просмотреть принесенные Алексеем газеты, как вдруг дубовые двери гостиной растворились и в их проеме показался Миша Самсонов. Как заведенная юла, он вкатился в комнату, визжа и задыхаясь. За ним, хохоча, гналась Елена, однако, увидев в комнате хозяев, остановилась на пороге и, переводя дыхание, прикусив язычок, сделала поспешный реверанс. Ей минуло двенадцать лет, и она, став маленькой барышней, не могла больше позволить себе нарушать домашний этикет. Но ее пятилетний братишка, не раздумывая, ко двору ли явился, с разбега подскочил к Монферрану и с визгом вцепился в полу его халата.

— Август Августович, спасите! Она меня поймает сейчас!

Архитектор, наклонившись, подхватил озорника под мышки и поднял к себе на плечо.

— Ого! Какой стал тяжелый! Пока меня не было, ты вырос в два раза.

— В три! — закричал Миша, болтая ногами и украдкой показывая язык сестре, обиженно застывшей на пороге. — Это Елена в два… А наша маленькая сестренка Сабинушка, знаете, как растет! Знаете? Вот вы приехали месяц назад, она была вот такая, а сейчас уже в-о-от такая!

Он развел ручонки в стороны, покачнулся на плече у Монферрана и, ойкнув, обеими руками обвил его шею.

— Про сестренку говоришь, а сам сейчас разбудил ее, — подала голос с порога Елена. — Скажите ему, Август Августович, чтоб он не шумел, когда малютка уже спит.

— И вам обоим уже пора спать! — заметил, глянув на часы, Монферран. — Что это такое, в самом деле? Да где же ваша матушка, что позволяет вам в такое время бегать по дому, а?

— Вы матушку с батюшкой сами давеча в театр отпустили, — напомнила Елена. — С Сабиной сидит Варвара, а я присматриваю за Мишей. Только он меня не слушается…

Во время отъезда архитектора в «доме каменщика» произошло важное событие: у Анны родилась дочь. Ее не крестили, ожидая возвращения Алексея, который, вернувшись, был приятно изумлен: письмо Анны с известием о рождении дочери не догнало управляющего во Франции, и он узнал об этом, лишь переступив порог особнячка на Мойке. По всеобщему соглашению новорожденную назвали Сабиной в честь ее умершей бабки.

Покуда Монферран урезонивал расшалившегося Мишу, за окнами дома протарахтела карета, потом цоканье подков и скрип колес разом смолкли, и снизу донесся пронзительный звон дверного колокольчика.