Собор
Шрифт:
Вдруг раздался скрип, и карета опять накренилась на бок. Ее заднее колесо засело в глубокой рытвине. С козел донесся злой голос кучера, и послышались звучные хлопки кнута по крупам лошадей.
Огюст открыл дверцу и крикнул кучеру:
— Не убей бедную скотину! Слез бы и толкнул сзади, а я бы вожжи взял!
Кучер, не понявший, разумеется, ни слова, повернул голову и рявкнул в ответ:
— И так уже с лошадей шкуры сдираю! Невтерпеж ему, экий барин! Вот слезь да пихни сзади карету-то!
— Что он тебе говорит? —
— Понял, что меня обругали, — отозвался Огюст, закрывая дверцу.
В это самое время за деревьями, хороводом окружившими небольшую поляну, посреди которой застряла карета, послышался звук рога и собачий лай, а затем донесся выстрел, за ним другой.
— Охота, кажется, — сказала Элиза, с интересом выглядывая в окно, но пока что за окном ничего не было видно.
Кучер наконец слез с козел и принялся ломать ветки с ближайшего куста, чтобы затолкать их под колесо. Покуда он это делал, шум охоты приблизился. Совсем рядом хлопнул еще один выстрел, а за ним раздался истошный вопль, и на поляне появилось существо, которое в первый момент смотревшие из окна кареты готовы были принять за преследуемого зверя.
Из-за деревьев это существо выскочило почти на четвереньках, спотыкаясь и хватаясь руками за землю, скользкая трава уходила у него из-под ног. Потом бегущий выпрямился и помчался через поляну, шатаясь и оступаясь. Огюст и Элиза успели заметить только развевающиеся лохмотья его одежды и лохмы светло-каштановых волос над темным перекошенным лицом.
За ним на поляну выскочил второй человек, тяжелый и коренастый, в высокой шляпе и с ружьем в руке. Рыча, как гончий пес, он стремительно настигал первого.
— Что это такое, Анри? — испуганно вскрикнула Элиза. — Он его, кажется, убить хочет!
В этот момент преследуемый подлетел к карете, застрявшей в дорожной колее, и в ужасе ничего не видя перед собою, всем корпусом врезался в нее. Тотчас подоспел его преследователь и прикладом ружья что есть силы ударил беглеца между лопаток. Тот коротко ахнул и, ткнувшись лицом и грудью в дверцу кареты, начал сползать на землю. Но ударивший все с тем же рычанием схватил его свободной рукою за встрепанные волосы и, дернув к себе, с силой толкнул лбом в медную обивку дверцы.
У жертвы вырвался короткий крик, сразу перешедший в хриплый стон, потому что преследователь, не выпуская его волос, принялся яростно и размеренно колотить его головой о дверцу кареты.
— Анри!!! — дико закричала Элиза, дергая дверцу и от испуга забывая повернуть ее ручку.
Огюст, в первый миг оторопевший, тотчас очнулся, мгновенно распахнул дверцу с другой стороны, выскочил из кареты и, обогнув ее, сзади кинулся на убийцу. Он схватил его за руку и, что есть силы стиснув ему кисть, заставил разжать пальцы и выпустить жертву. Перед молодым архитектором мелькнул свирепый оскал звериной рожи, затем в лицо ему хлынул поток ругани, из которой он не
Огюст оттолкнул от себя убийцу, и тогда тот в ярости замахнулся на него прикладом.
— Посмей только, негодяй! — закричал Монферран. — Если ты этого человека бьешь, будто скотину, то не воображай, что всякого легко ударить!
— А-а-а! — воскликнул свирепый господин, ставя ружье прикладом на землю и упирая руки в бока. — Фра-а-ан-цу-зик! Завоеватель!
И затем продолжал на плохом французском:
— А какого дьявола, мсье, вы ко мне лезете?! Кой черт меня за руки хватаете? Я на своей земле, я тут хозяин! Я — помещик Антон Сухоруков, столбовой дворянин!
Такое заявление не удивило Огюста. Он и так уже догадывался, что перед ним не мужик и не пьяный разбойник.
— На вашем месте я не хвалился бы благородством крови, мсье! — сквозь зубы проговорил Монферран. — Вы ведете себя по-скотски. Взгляните, что вы сделали с человеком!
Жалкая фигура в грязных лохмотьях безжизненно валялась на земле возле кареты. Лоб упавшего был в крови, струйки крови текли у него из носа и изо рта.
Сухоруков засмеялся.
— «С человеком!» — повторил он весело. — Ха! «С человеком!» Это тебе он, может, человек, а мне он холоп, раб! Я его, дурака поганого, давно убить собирался, вот теперь и убью, чтоб зря и мякины не жрал! Этот ублюдок мне пыж в ружье неверно загнал!
— И за это у вас убивают, мсье Сухоруков?! — вскричал Огюст. В его голосе смешались гнев и насмешка.
— У нас хозяева есть для мужичья! — взревел помещик. — А у вас болтают много и революции делают! Вам тут что понадобилось, мсье болтун?! Катитесь в свою Францию, а не то, так к своему Наполеону!
Огюст сдвинул брови и в бешенстве сжал кулаки.
— Осторожнее, мсье! — произнес он. — Я тоже дворянин и так разговаривать с собою не позволю!
— А мне плевать, кто ты! — Сухоруков и в самом деле сплюнул и вскинул свое ружье. — Вот холопа пристрелю и разберусь с тобой.
Огюст хотел вновь схватить помещика за руку, ибо тот уже взвел курок и направил дуло на упавшего, но Сухоруков вдруг сам опустил ружье и ошарашенный отшатнулся: вороненая сталь ствола коснулась груди женщины.
— В меня стреляй, мерзавец! — крикнула Элиза, распахивая накидку и указывая на свою грудь, лишь наполовину скрытую батистовым кружевом, будто пена обрамлявшим глубокий вырез платья.
— Фу ты, черт! Ведьма! — по-русски рявкнул Сухоруков.
— Элиза, отойди! — в испуге Огюст встал между нею и помещиком.
— Не отойду! — она задыхалась, лицо ее горело. — Анри, скажи ему, чтоб он не смел так истязать человека!
— Вот что, мсье, как вас там, я не знаю! — резко бросил Сухоруков. — Проваливайте с моей земли, не то я живо кликну моих охотников, и они вам укажут отсюда дорожку, как в двенадцатом году! Понял, пожиратель лягушек! Вон! И уйми свою даму!