Собор
Шрифт:
— Нечаянно, — невинно глянув на него, усмехнулся Монферран. — Да нет, правду говорю — я просто не мог сделать это иначе. Памятник царю — это всегда памятник времени, в которое он правил, и самому правлению, правда? Что же мне делать, если так было?
— А врать вы не умеете! — вздохнул Алексей.
— Что ты, что ты, Алешенька! — замахал руками архитектор. — Умел! Еще и как умел-то! Да вот к старости разучился…
Осенью восемьсот пятьдесят седьмого года произошли сразу два важных события. Михаил Самсонов стал студентом Академии художеств, учащимся архитектурного факультета. А неделю
Алексей и Анна были счастливы предложением Егора и согласились, даже не обсуждая этого предложения.
Получив благословение родителей, Елена попросила его и у Элизы с Огюстом.
— Благословляю от всего сердца! — воскликнул Монферран.
Его ясные синие глаза улыбались Елене.
— На свадьбу приду как родственник, без приглашения — имей в виду и Егору передай, — сказал он. — Когда венчаетесь?
— Обручимся через неделю, — ответила Елена Алексеевна, — а свадьбу батюшка в июне назначил. По просьбе Егорушки. И я так хочу.
— Почему в июне? — удивился Огюст. — Для чего полгода целых ждать? Давно ведь знакомы.
— А вы не догадываетесь, где мы хотим венчаться? — с прежней детской лукавой улыбкой спросила молодая женщина.
Архитектор хлопнул себя рукой по лбу:
— Ба! А я-то и не подумал… Ну да, конечно, церковь-то не готова! Ну, ждите, коли так, а у меня уж не задержится.
На другой день Огюст сообщил Алексею Васильевичу, что перевел в банк на его имя пятнадцать тысяч рублей.
— Да что вы?! — ахнул пораженный Алексей. — Вы, простите, в уме?! Это почти все, что есть у вас! И на что мне?!
— Ты моих денег не считай, — разозлился архитектор. — У меня не последние, да я и еще заработаю, а уж в доме этом теперь, верно, тысяч на триста всего, всю жизнь только на книги и коллекции деньги тратил. А это… это тебе за сорок один год службы и детям твоим. Я просто завещания переписывать не хочу, пускай так все на Элизу и будет, как отписано.
— Отвяжитесь вы с завещаниями! — испугался управляющий. — Уж чума вас не взяла, так вам жить надо еще лет двадцать. А детям моим вы мало дали? Учили на свои деньги. Мишка за ваш счет в Европу ездил, ныне по вашей рекомендации в Академию поступил…
Огюст обиделся:
— Он поступил туда потому, что талантлив, а не по рекомендации. И я хочу, чтобы он там учился без затруднений. И свадьбу Елене надо устроить хорошую, твоих да Егоровых денег может и не хватить. И еще ведь Сабина у тебя невеста… Словом, за то, что ты столько служил у меня, пятнадцать тысяч каких-то и не плата. Не возьмешь, учти — никогда не прощу, обижусь на весь век свой!
Спорить с ним было бесполезно, и Алексею пришлось уступить.
В первых числах октября состоялось обручение Елены Алексеевны и Егора Кондратьевича, была объявлена помолвка и назначен день свадьбы — десятое июня будущего, восемьсот пятьдесят восьмого года.
XVIII
«Сегодня, первого июня одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, я заканчиваю мои записки.
Я решился поставить под ними последнюю точку, потому что Цель моя достигнута, а коль
Вчера мой собор был освящен. Мне не вспомнить, как это было, да я и не хочу вспоминать. У меня такое чувство, что в этой колоссальной церемонии, с толпами приглашенных, с переполненной людьми и каретами площадью, с сотнями высших и средних чиновников, я был лишний. Нет, нет, у меня не возникло обиды оттого, что меня, создателя и строителя собора, там почти не замечали. Так и должно было быть. К этой придворной суете, к этой показной пышности ни я, ни собор не имели отношения. Но когда ударили и запели его колокола, когда пламя факелов рванулось из рук ангелов, а из-за туч вдруг вырвалось солнце, и сияние охватило летящий к небу купол, толпа на площади окаменела, а у меня в сердце прозвучала музыка победы, и я понял, что закончил. Я закончил.
Сорок лет как каменная гора лежат на моих плечах. Сорок лет крыльями раскинулись над моей головой. Откуда у меня такие слова? Что творится в душе моей, переполненной счастьем и будто выгоревшей дотла? Я сжег ее за эти сорок лет во имя моей мечты.
Вечером я вернулся на площадь. Один. Факелы в руках ангелов давно погасли, но мне чудилось летящее пламя над ними, и в ушах все стоял гул колоколов. А силуэт собора поднимался над площадью, увлекая ее вверх, за собою, и в розовеющем уже небе он казался мне голубым.
В жизни моей, в работе моей я знал много сомнений. Я знал усталость, злобу и трусость. И зависть я знал, хоть и хотел всю жизнь не замечать этого. Но что бы ни творилось со мною, я работал. И ныне понимаю, что в главном, в работе, был прав! И сотни моих ошибок искупаются одной этой правотою. А ведь еще недавно я думал, я спрашивал себя: «А то ли я, чем себя назвал? А умею ли я строить, значит, умею ли я жить?» Я сомневался. И учился. И вот вчера увидел: умею. Не оттого даже, что выстроил собор, хотя это лучшее из всего мною созданного. А оттого, что осознал, чего мне стоило не бросить ношу мою, иногда такую мучительную и тяжкую…
Надо стараться не оставлять на земле ничего незаконченного. Даже если мучают сомнения, надо иметь смелость самому провести последнюю черту и положить последний камень. И самому оценить сделанное. Человека называют венцом творения, но венец творения не только человек, но и все им созданное, и мы потому так мало живем на земле, что, создавая, должны всегда помнить: можно не успеть, и, помня это, не позволять себе лени и отдыха. В созидании смысл жизни людей на земле, смысл их появления на ней.
Для кого эти последние строчки? Ведь для кого-то я их пишу. Наверное, для Михаила, для тех, других, которые будут строить потом, после меня. Даже если они этого и не прочитают. Важно, чтобы мысль родилась, а рожденная, высказанная, она уже не пропадает.
Я ставлю точку. Как трудно ее поставить… Перо в руке такое тяжелое! А за моим раскрытым окном мир наполнен сиренью и звоном летнего дождя…»
Элиза закрыла тетрадь и подала ее Мише:
— На, возьми. Я хотела перечитать только эту последнюю страницу, а так я их знаю наизусть. Бери же.