Собор
Шрифт:
— Да выронил где-то, — с досадой сказал Монферран. — Сегодня не то что перчатки, голову потерять можно. Сущий ад!
— Истинно говорите! — другой рабочий подсунул в костер кусок доски, и та сразу занялась рыжим высоким огнем. — Слава богу, что велели раньше времени работу кончить, не то в полупотьмах тут бы половина людей ноги поломала да хребты. Ух и зима, язви ее!
— Тихо, тихо, Ерема! — кто-то сзади хлопнул парня по колпаку. — Язык не распускай… Разругался! Шут гороховый!
— А я ничего! — Ерема слегка смутился,
— Боюсь, что лучше всего остального! — засмеялся Монферран. — Их только и слышно, когда ходишь по строительству. Вам так работать легче, а?
— Еще и как! — рабочий, стукнувший болтуна Ерему по шапке, решил тоже вступить в разговор. — Вы, коли чего услышите, не забижайтесь вперед, ваша милость: мы же не обидеть кого хотим, это у нас речь такая.
— Что мне обижаться, я не девица, — архитектор с удовольствием вытянул над пламенем руки и пошевелил пальцами, чувствуя, как они отходят, оживают, и из них исчезает противная ломота. — А что это такое «шут гороховый»? «Шут» я понимаю, а горох-то тут при чем?
Каменщики прыснули было, но тут же принялись кто во что горазд объяснять, да так ничего толком и не объяснили, сошлись лишь на том, что этак просто говорится.
В это время стряпуха, попробовав варево в чане, объявила:
— Ну, мужичье, еда поспела! Принимай лоханки!
Из стоящего отдельно ведра она стала вытаскивать жестяные миски и половником наполнять их до краев. Один из мужиков извлек из мешка каравай хлеба и стал резать, деля его на число артельщиков.
— Едим, как баре, кажный из своей посуды! — заметил молодой, рыжий, как огонь в костре, каменщик.
— Это я распорядился, — сказал Огюст. — И так болеете всякой дрянью, а зараза чаще всего от общей посуды.
— Неужто? — удивился мужик с кудреватой бородой. — Вона как! И то у нас в деревне из одной лохани вся семья ест, так всякую хворь все вместе и получают… Август Августович, а вы не побрезгуете нашим провиантом? Налить вам?
Архитектор почувствовал себя неловко:
— Это зачем? Вам же тогда может не хватить. Я и дома пообедаю.
— Так до дома еще когда доберетесь, а мороз-то дерет. Вы же с самого утречка тут и обедать не ходили, так же и околеть… то есть и богу душу отдать можно. А что не хватит, так это нет: похлебки в чане много! Тетка Глаша, миска еще есть у тебя?
— А то нет? — откликнулась толстая стряпуха. — Из вашей артели на этих днях троих не досчитали, а миски еще у меня… И ложка, нате вам, вот.
Один из артельщиков передал главному миску, до краев налитую дымящимся варевом, с торчащим из него черенком деревянной ложки.
«Интересно, а кухарка моет посуду-то?» — с некоторым опасением подумал Монферран. Но от миски вкусно пахло, и архитектор тут же ощутил такой сумасшедший голод, что забыл обо всех своих страхах. Он зачерпнул ложкой похлебку,
— Скусно? — спросил рыжий парень, заметив явное удовольствие на его лице.
— Очень. А что это такое? Из чего?
— Из капусты квашеной, да на бараньих косточках варено. Кушайте на здоровье! Да вы же хлеба-то не взяли, ваша милость. Берите, чего ж вы! Тут еще есть. Али у вас хлеба не едят?
Огюст усмехнулся, отломив себе небольшой ломтик:
— Хлеб едят везде. Везде, где можно вспахать землю. Так же, как дома строят везде, где есть из чего строить.
— Стало быть, нам, крестьянам, да вам, строителям, работа всюду найдется? — спросил бойкий Ерема.
Монферран кивнул:
— Да. Только здесь ты тоже строитель и об этом не забывай.
— Помню! — парень улыбнулся, и оказалось, что рот у него с двумя щербинками. — Я нынче всем говорю: каменщик я! Во!
— А щи-то понравились мои! — весело воскликнула стряпуха. — Не одним мужикам, выходит, я угодить могу. Давайте-ка, сударь, я вам еще налью. Вишь, как проголодались!
Огюст только тут заметил, что его миска опустела куда раньше, чем у других. Рабочие ели очень медленно, делая паузы после каждой ложки, подолгу дуя на следующую.
«А ведь они голоднее меня! — подумал архитектор. — И надо же, какая неторопливость, почти важность в еде… Точно ритуал какой-то. И Алеша мой раньше так ел, теперь вот от меня глотать научился — я же вечно куда-то спешу».
Не без смущения принял он от стряпухи вторую миску, косясь при этом на рабочих — не стали бы посмеиваться над таким неуемным аппетитом. Однако они, напротив довольные, закивали головами. Кто-то сказал:
— Вот глядите, мужики: не всякий, значит, барин нашей едою брезгует.
В это время из-за угла фундамента показалась фигура в коротком овчинном полушубке и высоком кивере, с саблей на боку. Скользя и спотыкаясь, военный шел к костру и, еще не дойдя до него, принялся орать:
— Что здесь за беспорядки такие?! Еще светло, а они уже расселись, негодяи! Поч-чему работа стоит?!
— Нам так велено было! — ответил один из мужиков.
Но офицер, в котором Монферран уже узнал поручика Мещерякова, личного адъютанта нового председателя Комитета по делам строений, прежнего своего приятеля генерала Базена, был настроен воинственно.
— Вам велено работать, пока светло! — прорычал он. — Давно вас тут, негодяев, не драли…
— Прекратите кричать! — спокойно, не поднимая головы от своей миски, сказал Монферран.
— Что-о?! — совсем разъярился Мещеряков, подступая к костру. — Я тебе, скотина, поговорю! Мужик меня будет учить!..
В ответ на эти слова рабочие глухо прыснули.
— Как вам не стыдно, поручик! — сказал Огюст по-французски. — Не показывайте рабочим своей невоспитанности. Что вам здесь надо?
Остолбеневший офицер так и прирос к месту.