Шрифт:
Владимир Кунин
Сочи – все дни и ночи...
Сочи. Самый что ни есть пик курортного сезона.... «Сочи – все дни и ночи...», «Утомленное солнце нежно с морем прощалось...», «А море Черное, курорт и пляж – там жизнь привольная чарует нас...» и тому подобное марципановое воркование. И это несмотря ни на что – ни на опасных пареньков в кожаных курточках с каменными физиономиями, ни на юных финансистов в красных пиджаках с радиотелефонами во внешнем пиджачном кармане, ни на пистолетную стрельбу по вечерам, ни на взорванные и окровавленные «мерседесы» с остатками кожаных
И это потому, что пальмы, и море, и южные сладкие вечера, и вся эта невыразимая прелесть, этот одуряющий гипноз юга – все на месте. Все, как было тогда, до того, что сейчас, все, как и положено тому быть.
И три категории отдыхающих – резко разграниченные, не общающиеся между собой и презирающие друг друга: дикари из частных сыроватых комнатенок на Бзугу, флиртующие в столовских очередях; путевочники – скованные санаторным режимом и регламентом постного, но постоянного питания; и самый роскошный класс – гостинично-ресторанный, драпированный в потрясающие махровые шкуры, втиснутый в белые джинсы.
По вечерам под открытым небом «крутятся фильмы, и в отличие от отдыхающих звездам предоставлено право смотреть их бесплатно.
По вечерам поют эстрадные знаменитости, живьем являются киноартисты и, доверительно понизив голос, рассказывают в микрофон о секретах и таинствах кино...
Каждому свое. Каждая категория проводит вечера по-своему.
А еще в Сочи работает цирк. Этакое римское ристалище, при котором все равны. Отчего бы? Может быть, оттого, что цирк круглый? Скорее всего потому что круглый...
А может быть, оттого, что три класса, эти три столь различные категории, сидя вокруг арены в качестве зрителей, подсознательно ощущают в цирке присутствие четвертого, самого высшего. Ни на кого не похожего, недосягаемого класса. И на два часа циркового представления три класса невольно объединяются, теряют свою «классовость» и становятся единым уязвленным целым – Зрителем.
В Зрителе всегда есть что-то пассивное, созерцательное. Чуточку унизительное сознание собственной неполноценности всегда слегка огорчает. Даже когда ты – Благодарный Зритель, Тонкий Зритель, Умный Зритель... Особенно в Сочи...
С утра все классы наблюдают себя и друг друга почти голыми на пляжах. И если и витает над пляжем этакий легкий ветерок зависти, то касается он не обнаженных тел, а предметов, покрывающих эти тела. И это вполне понятно, вполне извинительно. Так было, есть и будет всегда. Во все времена это двигало прогресс.
Но вечером, в цирке, все классы становятся равны перед истинно прекрасными телами представителей четвертого класса – артистов цирка. И даже самые глупые понимают, что это не просто скульптурная красота неподвижного мраморного тела, а красота, дающая поразительные возможности этому телу. И бедного Зрителя ежесекундно ставят лицом к лицу с его собственными ничтожными биомеханическими возможностями. И даже самым умным не приходит в голову, сидя в цирке, подумать: «Ну и что? Зато я могу то, чего не может он...» И вспомнить что-нибудь невероятно ловкое из своей практики...
Поэтому в цирке не должно быть плохих номеров. Нельзя позволить Зрителю сказать: «Фу-у, мура какая!..» Если Зрителю это разрешить, он тут же сбросит с себя оцепенение и мгновенно обретет свою утраченную
Некоторые Зрители прямо-таки мечтают о таких маленьких срывчиках. Это вселяет в них спокойствие и сознание преувеличенной ценности своего существования.
Итак, в цирке идет представление.
– Воздушная гимнастка! Лиля Гуревич!!! – прокричал инспектор манежа и шагнул в сторону.
Он улыбнулся закрытому занавесу и сделал круглый нелепый жест рукой, как бы приглашая гимнастку на арену. Так считалось аристократично и красиво.
В седьмом ряду партера здоровенный мужик в малиновом пиджаке переспросил у соседа хриплым хмельным голосом:
– Как он сказал?.. «Лиля...» А дальше?
– «Гуревич», – ответил сосед и криво ухмыльнулся.
– О, бля... – удивился хмельной мужик. – И сюда пролезли, сучье племя!
Заиграла музыка, и узкий луч прожектора вывел из-за занавеса бледненькую девушку в сверкающих чешуйчатых трусиках и таком же лифчике. Лифчик был узенький и без бретелек. Просто каким-то чудом держался на ней этот лифчик. Наверное, каким-то цирковым чудом.
Луч прожектора проводил девушку до середины манежа. И когда зажегся весь свет, оказалось, что из-под купола уже свисает до самого ковра толстый морской канат. А самые проницательные зрители увидели, что девушка совсем недавно приехала в этот цирк. Ее плечи, живот и бедра были обожжены солнцем и светились живым розовым цветом.
Девушка взялась руками за канат и медленно, скрестив вытянутые в струнку ноги, подтягиваясь только на одних руках, стала подниматься по канату вверх.
Когда она была на половине пути, зрители не выдержали и захлопали. Ей так и хлопали, пока она не коснулась рукой маленького никелированного турника на самом верху. Она села на перекладину турника, подняла одну руку вверх и улыбнулась. И тогда ей опять захлопали.
Кто-то из служителей оттянул канат к занавесу, и девушка стала исполнять свой номер. Без всякой страховки (зрители это отчетливо видели) она делала умопомрачительные «обрывы», повисала вниз головой, зацепившись за перекладину одними пальцами ног, крутила «большие обороты» (или, как больше нравится зрителям – «солнце»), стояла на голове посредине узенького турника, не держась ни за что руками... И во время каждого трюка цирк сладостно замирал, а потом облегченно аплодировал девушке.
Но самое удивительное было то, что на протяжении всего номера она не утратила ни на секунду мягкости, женского обаяния. Ни один момент чудовищного мускульного напряжения не исказил ее лица – милого, доверчивого, незащищенного.
И женщины-зрительницы украдкой поглядывали на своих мужчин-зрителей, и во взглядах их была ежесекундная ревнивая обреченность, и они были правы, как почти всегда бывают правы и прозорливы женщины. Всех классов.
А мужчины и не скрывали своего отношения к этой девушке. Им хотелось чувствовать ее рядом, прятать лицо в ее маленькие ладони и, обняв ее плечи, молча сидеть с ней на пустынном ночном берегу...