Софья Алексеевна
Шрифт:
— Ничего не пойму.
— Вот и хочу я тебе пояснить. Сдался Азов на договор, а не военным промыслом. Ни к чему все корабельные затеи оказалися. Модели голландские, может, для своих мест и хороши, а здесь несподручными оказалися. Инженеров Петр Алексеевич выписывал из Европы — вовремя не поспели, да и не делается такое дело второпях. Понял — переиначивать все надо, а как — ему невдомек. У всех совета спрашивает. Каждый, как себе выгоднее, советует. На том постановили, чтобы новый флот рубить.
—
— О том не скажу. Только так получилося. Петр Алексеевич приказал боярам деньги сыскать. Бояре положили постройку корабельную на кумпанства светских и духовных землевладельцев, у кого не меньше ста дворов. У кого меньше, деньгами чистыми платить должны.
— Разорить народ собрался? А что людишки — молчат?
— Пока молчат. Так скажем, злость копить начинают.
— Флот флотом, не в Турцию же он с ним направиться решил.
— Верно. Союзники ему нужны. А для того собирает Петр Алексеевич Великое посольство, чтоб по странам европейским проехало, союзников поискало.
— Да нам-то что из того?
— Только то, что и сам Петр Алексеевич с посольством тем ехать решил. Называться будет волонтером Петром Михайловым.
— Послам, значит, не верит.
— Ну, приглядеть за ними никогда не помешает. Только не то ему снится — решил сам корабельному делу учиться.
— Это что же, за неделю-другую всем премудростям дела кораблестроительного обучиться надеется? Не лучше ли мастеров самых лучших выписать, на них положиться?
— Софья Алексеевна, что-то не узнаю я тебя, царевна-сестрица, государыня-правительница. Не о том ведь говоришь. Из государства Петр Алексеевич уедет. Прочь уедет, слышишь? Мы же о таком и подумать не могли!
— Кого с собой берет из вельмож?
— Кого бы ни брал, наши все здесь останутся. Ему с ними не по пути. Пожалуй, Шереметева Бориса Петровича одного послом назначает.
— Ну, это, пожалуй, со страху. Нельзя Шереметева без себя оставлять. А жаль.
— Жаль, Софья Алексеевна, что обижать его князю Василию Васильевичу позволяла. Теперь не о чем и говорить. Дело делать надо!
1 октября (1696), на день Покрова Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии и памяти апостола от 70-ти Анании, преподобных Романа Сладкопевца, Саввы Вишерского, царь Петр Алексеевич посетил по возвращении из-под Азова патриарха святейшего Адриана в его покоях.
— Что деется-то, Марфушка, на патриаршьем дворе, что деется! Кажись, все войско, что из-под Азова возвернулося, туда пришло. Брат Феклы приходил, сказывал, первым боярин Шеин Алексей
— Пьет-пьет с потешными своими, а без Бога ни до порога. Выходит, боится Петруша-то.
— Еще как боится владыки. Просидел у него несколько часов, о победах своих, поди, рассказывал. Владыка его утешал да похваливал, а на росстанях образом Всемилостивейшего Спаса благословил. Сказать забыла — угощение особенное приготовлено было. Известно, Петр Алексеевич до яблок великий охотник, так для угощения его в Яблошном ряду 50 яблок самых добрых да больших наливу преотличного владыка велел купить. Четыре рубля отдали, правда ли, нет ли, не ведаю.
— Ишь, как хитро преосвященный с Петром Алексеевичем обходится: где как с царем, где как с дитятею.
— И еще, еще. Очень, сказывали, Петр Алексеевич огорчился, что кровля Грановитой палаты погорела. Мол, не к добру.
— Известно, к великой крови.
— Так владыка его уверял, быть такого не может. Усовещевал.
— Что ж тут усовещевать — примета верная.
— Да, и владыка за царицу Прасковью Федоровну больно заступался.
— А эта-то прислужница нарышкинская в чем завинилась?
— Царских живописцев заняла всех своих покойных дочек во успении написать. Трех схоронила, трех и видеть на персонах захотела. Да не кого-нибудь выбрала — любимца царского, Михайлу Чоглокова.
— Да это она опять прислужиться Петру Алексеевичу решила. Чоглоков и палаты царицы Натальи расписывал, и персону царицыну изображал, и самого Петра Алексеевича живописи обучал. Хитрая у Прасковьи порода, салтыковская.
21 февраля (1697), в первое Воскресенье Великого поста, царь Петр Алексеевич был у святейшего патриарха и сидел с ним в столовой с первого часа ночи до третьего часа ночи. На отпуске патриарх благословил царя образом Владимирской Богородицы.
— Что ж теперь с нами будет, царевна-сестрица, что будет? Ты хоть словечко, промолви, Марфушка. Ой, кажись, умру от страху. Не помилует Петр Алексеевич, тем разом никого не помилует, пропали наши буйные головушки! Ой, пропали!
— Долго голосить будешь Федосья Алексеевна? Коли такая от природы пужливая, жила бы себе тихохонько во дворце с Катериной да Марьей Алексеевнами, по ассамблеям ходила, наряды меняла, с иноземцами танцевала. Чего со мной да с Софьей Алексеевной держишься? Думаешь, без тебя не тошно?