Софья Алексеевна
Шрифт:
— С ее спехом и обождать можно. Пожалуй, лучше так посланцу скажи: когда владыка освободится завтра, тогда и гонца пришлет. Пусть ждет.
— А тележному мастеру что прикажешь?
— Пришел, значит?
— Карету привез, показать хотел, может, в чем не потрафил. Тогда-де исправить можно. У заднего крыльца поставил.
— Вот и ладно. Тотчас и спущусь. Келейника позвать вели, чтобы все досмотрел. Одно дело на вид, другое — как в деле окажется. За ремнями подвесными бы приглядел.
24
— Благослови, владыко!
— Господь с тобой, государыня-царевна. Всегда тебя, Татьяна Михайловна, видеть рад.
— За милость спасибо, а я к тебе, владыко, с просьбою. Не дашь ли благословения парсуну твою списать.
— Потрафишь, значит? Это хорошо.
— Живописец говорит, потрафлю. А коли нет, себе, с твоего разрешения, оставлю — в палате повешу. Ведь кабы не ты, владыко, никогда бы государь-братец дозволения мне своего не дал живописью заниматься. Где там! Баб-то и в Москве немало икон пишет, царевне же будто и невместно.
— Глупость одна! На то человеку дар Божий и дается, чтобы втуне не оставался. Великий то грех. Господь на всех дает, хоть и в одном сосуде. Делиться с другими непременно надо. Не для себя одного человек живет, но для других. А тебе-то, Татьяна Михайловна, щедрой рукой талантов отпущено.
— Да что, владыко, в тереме-то сделать можно. Иной раз книг добрых почитаешь, иной живописью займешься. А так ведь и словом перемолвиться не с кем.
— А что царевна Ирина Михайловна нешто тебе не собеседница? Ее учености не то что девице, мужчине позавидовать можно. Вон библиотеку какую собрала!
— Молчальница она у нас, сам, владыко, знаешь. День разговорится, неделю словечка не обронит. Зайдешь ненароком — пестрядинной завесой портрет королевичев прикрывает. Помнит его. Без малого десять лет с тех пор прошло, а помнит. Поглядишь на нее, голубушку, сердце заходится.
— И опять грех — грех уныния и скорби. Поговорить с ней при случае надо. Образумить.
— Верно, все верно, владыко, да женскому сердцу не прикажешь. Глупое оно да пугливое. Ты уж не тревожь, батюшка, сестрицу, а то ведь за слова мои неуместные обижаться на меня станет, откуда ты стал о тоске ее известен, сразу догадается.
20 августа (1654), на память пророка Самуила, в Москву пришло известие о взятии литовского города Озерище.
В теремах переполох. Девки, как тени, по переходам шмыгают.
— Собираться надо, государыня. В Москве оставаться негоже. Как ни берегись, беда везде подкараулит.
— Куда собираться-то, владыко?
— Я так рассудил, в Вязьму. Вещей да рухляди много брать не вели, чтоб с отъездом не замешкаться.
— Далеко ли то будет, святейший?
— Верст полтораста, не боле. Дня за четыре как раз поспеем. Из Москвы бы скорее выехать. Мои-то уж все наготове.
— И ты с нами поедешь, владыко?
— Не иначе.
— А потом ворочаться будешь?
— Ворочаться? Пошто? Пока поветрие моровое не утихнет, и мне в первопрестольной ни к чему быть.
— Ни к чему, ни к чему, святейший. Вот только…
— Что ты, царица?
— Москвичи-то как же? Ни государя, ни патриарха. В час смертный каково им будет?
— На все воля Господня. Кому судьба, выживут, кому судьба — преставятся.
— Так ведь и мы…
— Нам о державе печься надобно. Судьба судьбой, а государство государством. Тут счет особый. Некогда разговоры разговаривать, царица, да и к государю поближе будешь.
— Как поближе?
— Так поближе: Вязьма на полпути от Москвы до Смоленска, куда государь в поход пошел.
— Только бы Марфинькины именины на дорогу не пришлись, новогодие бы нам в пути не встречать. Незадача-то какая! Пирогов именинных и то толком не поставить!
1 сентября (1654), на память преподобного Симеона Столпника и матери его Марфы, а также мучениц 40 дев постниц и учителя их диакона Аммуна, в Москве получено известие о взятии литовского города Усвят.
— Гонец из Москвы? С письмами?
— От князя Михайлы Петровича Пронского, государь.
— Что гонец-то говорит?
— Не гневись, государь, часу не было порасспросить — к тебе побежал. Да и гонцу — еле жив, передохнуть бы надо.
— Потом отоспится, зови его сюда, немедля зови!
— Государь-батюшка, не след тебе с ним говорить — зараза-то, сам знаешь, какая летучая. Не приведи, не дай, Господи. Мы уж его подале отослали. Одежу всю пожгли.