Софья Алексеевна
Шрифт:
— Почему же, государь? Разве мало около тебя людей самых высоких понятий.
— Да ты жизнь его, отче, знал ли? Поди, нет. Батюшка его в год, что я на престол отеческий вступил, дела по Мастерской палате принял. Как есть своим человеком в царских теремах был. В постельничии я его пожаловал, потом в окольничьи. Меньшой его сын и чашником, и стольником был. А Федор Михайлович во всем иной — праведной жизни искал. Поселился в двух верстах от Москвы отшельником и начал раздавать свое имущество бедным. Когда молва о том до меня дошла, призвал я его к себе, сделал постельничим. Только от скита-то своего он и тут не отказался. У меня спросился и с благословения
— О школе сей, великий государь, я давно известен. Обучать-то в ней он киевских монахов позвал языкам славянскому, греческому, наукам словесным до риторики и философии.
— О школе ты, может, и известен, а о том, поди, не слыхал, что в тех же местах открыл Ртищев гостиницу для бедных. Во время голода, не имеючи денег, всю свою рухлядь и сосуды дорогие продал для помощи вологжанам, а жителям Арзамаса бесплатно лесные свои дачи отдал.
— Святой человек!
— Не спеши, не спеши, отче. Святой, говоришь, а какой порядок в государстве будет, когда все дворянство обеднеет да по миру пойдет? Нищих без ума и разума привечать, народ от работы отучать? Выпросить всегда легче, чем заработать. Каждый человек в государстве свое место да долг свой знать должен. Дворянин, боярин хозяйствовать, богатства приумножать, а не отцовское имение по ветру пускать. А что сердце доброе Федор Михайлович имел, чего ж сомневаться. С поляками, литовцами воевал. В бою лев, а после боя что о своих, что о вражеских раненых да пленных пекся. Все люди, говорил, всех Господь Бог создал, и не нам, грешным, различие между ними делать. Вот и с Никоном не поладил.
— А как же с Никоном, великий государь, когда слышал, сам Ртищев за исправление книг ратовал, о неправильностях в церковной службе и уставе толковал?
— На другом не сошлись. Никон превыше всего власть свою ставил, а Федор Михайлович его уговаривал в дела мирские, государственные не мешкаться. Мол, кесарево Кесарю, а Богово Богови, и путать здесь не след. Очень Никон на него ярился. Всё ссылки для него требовал. Раз до анафемы чуть дело не дошло. Да я Федора Михайловича заведывать соколиной охотой поставил, Никон и отступился. Поди, знаешь, Ртищев и устав соколиной охоты сочинил. Не простили ему и бояре бессребреничества его. Пришлось от их рук в покоях моих спасаться. Тогда я его воспитателем царевича Алексея Алексеевича покойного сделал. Сколько раз увещевал с милосердием своим поостеречься да и вреда державе не творить.
— Слыхал я, государь, будто он слуг всех своих завещал на волю отпустить.
— И крестьян не притеснять. Настырный!
— Может, и откровение у него какое было.
— Может, и откровение, а ты, отче, с царевичем Федором государственным устройством займись. Историю тоже не забудь. Времени не теряй. Кто его знает, как скоро сыну наука-то понадобится.
19 мая (1674), на день памяти благоверного князя Иоанна Угличского, в иночестве Игнатия, Вологодского, и священномученика Патрикия, епископа Прусского, и дружины его, скончался в Кремле, на своем дворе, тесть царя Алексея Михайловича, отец царицы Марьи Ильичны, великий боярин Илья Данилович Милославский.
— Вот и проводили в последний путь деда. Никого боле из больших Милославских не осталося, никого!
— Не убивайся, Софьюшка, раньше времени. На каждое горе свой час придет, тогда его избывать и будем. Одно хорошо — достойно великого боярина погребли.
—
— Да мы Феклу позовем — она у нас по всем погребениям днюет и ночует. Чай, братец-то ее родной на Троицком подворье. Чего сама не увидит, от него услышит. Гляди, легка на помине — уже бредет. Замешкалась ты, Феклуша, а мы новостей с царевной Софьей Алексеевной дожидаемся.
— Ох, государыни-царевны, такого торжества давненько не видывала. Таких чудес нагляделась, не знаю, с чего и начинать.
— Почему нас-то на отпевание не пустили, не слыхала ли?
— Как не слыхать, царевна Софья Алексеевна. Без царицы государь-батюшка царевнам выходить не велит, а царица-то наша в тягости. Да и государь ей огорчаться не велит. Вот и вышло, что без вас отпевали.
— В тягости, значит. Что ни год государя-батюшку радовать Наталья Кирилловна собралась. Мало, видно, Нарышкиных на Москве.
— Государыня-царевна, сестрица, не перестать ли тебе досадовать. Где семья, там и дети — невелико диво. А порядок-то какой был, Феклуша?
— Известно, дедушка ваш вчерась помер, а сегодня его, царствие ему небесное, на Троицкое подворье, в церковь Сергия, что у трапезы, вынесли. Службу над ним патриарх Александрийский Паисий да митрополит Сарский Павел совершали. Государь-то сам у обедни в Чудовом был. Царица Наталья Кирилловна еще подосадовала, что на день свово тезоименитства на отпевании царю придется быть. Да еще что именинного стола делать не придется.
— Всем Милославские государыне не по нраву пришлись, во всем дорогу перешли!
— Софья! Не буди зла — не ровён час проснется.
— Да ведь и впрямь, царевна Марфа Алексеевна, обидно слова-то такие слушать, что уж.
— Дальше, дальше, Фекла, рассказывай.
— А дальше, после обедни в Чудове, государь с двумя патриархами, что там служили, — с Макарием Антиохийским да с нашим Московским по переходам на подворье перешли. Там в трапезе и отпевание совершили.
— Как в трапезе? Почему не в храме? Не путаешь ли, Фекла?
— Нетути, Марфа Алексеевна, нетути. Непоместимо в храме-то патриархам было. Сама посчитай, сколько у них сослужащих — тут бы собору едва бы хватило. А уж дальше покойника митрополит Сарский со властями и бояре к церкви Николы Столпа проводили. Тут и певчие государевы были, и патриаршьи все станицы. Что народу собралось — море, истинное море! Да чинно все так, стройно: душа радуется.
— Марфушка, а почему деду церковь приходскую выбрали? На подворье Троицком, аль в самом Чудове места не нашлось?
— А ты меня, царевна Софья Алексеевна, спроси. Феклушка, она все знает. Для того, царевна, что положили великого боярина рядом с родителями его.
— Нешто он того хотел?
— Что теперь-то, сестрица, дознаваться. Ничего мы с тобой, Софьюшка, не изменим, разве что себя измучим.
1 сентября (1674), на Новогодие объявлен народу царем Алексеем Михайловичем наследник его царевич Федор Алексеевич.
— Господи, ровно камень с сердца свалился! То-то радость, Марфушка, то-то радость! Наконец-то братец-царевич наследником объявлен. Чай, молодая царица в тереме своем плачет-убивается: не быть ее сынку на российском престоле, не быть! Одного в толк не возьму, чего государь-батюшка так долго дожидался. Ведь четыре года наследника не объявлял.