Софья и Царство Тьмы
Шрифт:
– Хм… Как будто это писал совершенно другой человек, – удивленно пробормотала она.
Затем на секунду задумалась, взяла ручку и склонилась над страницами.
2 сентября.
Я чувствую что-то странное… Не могу объяснить что… Как будто мир перевернулся и я – это уже не я, а кто-то другой – незнакомый и чужой. И этот «кто-то» поступает против моей воли… Точнее, его воля становится моей. Иногда я осознаю, что поступаю неправильно, но ничего не могу с собой поделать. Мне как будто нравится чувствовать себя сильнее остальных,
Я на самом деле не понимаю, что со мной происходит… Я будто раздваиваюсь. То мне хочется все крушить, то вдруг я словно просыпаюсь, и мне становится стыдно за то, что я делаю… Но я ничего не могу поделать со своими желаниями. Я их не контролирую!
Все раздражает. Просто бесит! Одноклассников уже видеть не могу, хотя сегодня только второй день учебного года. И учителя бесят. Внешний вид мой им не понравился… Увидят они завтра меня в форме!
Соня поставила жирный восклицательный знак, захлопнула тетрадь и, засунув ее под матрас, легла, закутавшись в одеяло, как в кокон, оставив снаружи только лицо. Какое-то время она еще смотрела на включенную лампочку, потом достала руку из-под одеяла и прикрыла люстру ладошкой, заслонив ее от взгляда. Через секунду свет погас.
Утром, будто забыв, за что вчера ее ругала Тамара Петровна, Соня опять надела черные узкие брюки и тонкий черный свитер со стоячим воротником, закрывающим шею и надежно прятавшим от посторонних глаз волшебный медальон. Несколько раз провела расческой по волосам и улыбнулась. Она улыбалась не солнцу, не новому дню, не предвкушению встречи с друзьями и даже не хорошему настроению – она, как зачарованная, улыбалась своим черным глазам, как улыбаются другому человеку. От любования собственным отражением ее отвлек мамин голос:
– Соня, в школу опоздаешь. Наташа уже сейчас уйдет.
– Иду уже, – нахмурилась Соня, недовольная, что ее отвлекли. Она еще раз окинула взглядом свое отражение, схватила сумку и вышла из комнаты.
– Мама, я с ней больше не пойду, она на собак бросается! – Наташа жалобно посмотрела на маму.
– Как это? – удивилась мама.
– Как дура! – воскликнула Наташа. – Шипит и руками машет! И представляешь, это на того безобидного Шарика, которого сама же недавно тискала!
– Соня? – Мама удивленно посмотрела на нее. – Что это такое? Зачем ты дразнишь собак?
– Просто так. Мне было скучно, – равнодушно ответила Соня, наклонившись, чтоб обуться.
– Но так же нельзя! – воскликнула мама, пытаясь заглянуть ей в глаза, но та была занята шнурками на кроссовках и не смотрела на нее.
– А я хочу, – спокойно сказала Соня, выпрямилась и рукой откинула волосы назад, – кто мне запретит делать то, что я хочу? – спросила она и, не дожидаясь ответа от растерянной мамы, не дожидаясь, когда Наташа обуется, одна вышла из дома.
Зайдя в класс, она сразу отметила про себя, что Настя села на другое место. «Хм, обиделась», – усмехнулась Соня, заметив, как Настя торопливо отвела взгляд, делая занятой вид. А на ее прежнем месте сидел долговязый Зимин. Соня нахмурилась, раздраженно покачала головой и подошла к своей парте:
– Ты не понял, что я
– Да ну, одной же скучно, – с улыбкой возразил Денис, – я тебя развлекать буду.
– Меня не нужно развлекать, – ответила Соня, усаживаясь на свое место, – так что можешь уходить.
– Да ладно, Сонька, ты чего? – Зимин глупо улыбался и моргал глазами. – Я не буду надоедать.
– Непробиваемый какой-то… – сквозь зубы тихо пробормотала Соня и громко добавила: – Учти: списывать не дам!
– И не надо! – обрадовался Денис. – Я вон у Чижикова спрошу, если нужно будет. – Он потянулся и ткнул Ромку кулаком в спину: – Правда, Чижиков?
– Чего? – не понял Рома. – Ай, отстань! Зимин с улыбкой повернулся к Соне, но она снова сидела к нему вполоборота и неотрывно смотрела в окно. Она будто снова возвела невидимую границу и отгородилась от всего, что ее окружало.
В кабинет торопливо забежала Тамара Петровна, чтоб до начала уроков узнать, кто из ребят отсутствует. Она оглядела всех и строго посмотрела на Соню:
– Травина! Мы о чем вчера с тобой договаривались? – Тамара Петровна сделала многозначительную, выжидательную паузу, во время которой Соня, видимо, должна была дать ответ, но она молчала, будто слова классного руководителя не пробивались сквозь невидимую границу и не доходили до нее. – В нашей школе введена обязательная школьная форма. Ты что это вытворяешь с первых дней? Чтоб завтра же пришла в форме!
Соня равнодушно посмотрела на нее, словно Тамара Петровна обращалась не к ней, и опять задумчиво посмотрела в окно. Тамара Петровна, видя, что ученица ее игнорирует, возмущенно поджала губы и запыхтела, раздувая ноздри. Затем, взяв себя в руки, стараясь сдерживаться и не переходить на крик, дрогнувшим голосом произнесла:
– Соня, я от тебя этого не ожидала… От кого угодно, но не от тебя. Ведь ты же примерная ученица! С тобой никогда не было никаких хлопот, а тут… Я вижу, что без родителей не обойтись. Завтра жду их после уроков! Так… Подожди… – Она посмотрела на потолок, бегая взглядом от одной люстры к другой, словно пересчитывая их. – Нет, не завтра. В пятницу. Как раз у вас шестой урок – мой. Надеюсь, ты им передашь. Или нужно записать в дневнике?
– Я передам, – спокойно и с некоторым вызовом ответила Соня.
Тут прозвенел звонок на урок, в кабинет зашла учительница биологии, и Тамара Петровна, всплеснув руками, мелкими шажками заторопилась к выходу, чтоб вести урок в другом классе.
– Ну ты даешь! – с восхищением прошептал Зимин, когда все уже расселись по местам. – Не думал, что ты можешь так…
– Как? – спросила Соня.
– Ну вот так… Ты же всегда была такой правильной и послушной, а тут… Ты такая смелая!
Соня посмотрела на него, и Денису показалось, что он заметил грусть в ее глазах.
– Это не смелость. Так нехорошо поступать, – дрогнувшим голосом сказала Соня и тут же зажмурилась, схватилась руками за голову и вся напряглась от резкой боли, пронзившей ее мозг. Через пару секунд она снова открыла глаза и посмотрела на Дениса, но на этот раз в ее взгляде не было ни капли грусти или сожаления. Это была не та Соня, которую он знал с первого класса…
– Ну ты даешь… – невольно повторил Зимин, но уже с другой интонацией, без восторга, а скорее, даже растерянно.