Шрифт:
Алексей Смирнов
Сохранить как
Напоследок - изящное наблюдение: в юности перед тобой разложены карты, и каждая обещает дальнюю дорогу, но ты не готов идти. А в старости - в старости всегда получается неудачный пасьянс. Лишний валет, неистраченный туз... Поэтому старые леди, утепленные шалями, склонны раскладывать пасьянсы. Собственные жизни перекраивают...
Он взглянул на правое предплечье: мраморная кожа, испещренная сухими порами, напряглась и вздулась, словно в клетчатку, минуя по ошибке вену, проник густой раствор. Округлое неровное уплотнение
Не сбавляя шага, со сдержанным интересом он окинул взглядом нарост и про себя подумал: "Что такое?" В тот же миг внутри идущего прокатилась волна, рассеявшая легкое чувство голода.
"Я твой желудок, - нарост сократился и снова расправился.
– Я покидаю тебя посредством перемещения".
"Ничего не поделаешь", - вежливо произнес путник и приподнял шляпу, которую не стал возвращать на место, а отпустил, отбросил, и она унеслась, захваченная молочной метелью.
Нарост отшнуровался и беззвучно шлепнулся под ноги; шедший осторожно перешагнул через желудок и продолжил путь, вяло размышляя об утрате.
"Крыса, - вздохнул он шагов через двадцать или двести.
– Корабль тонет, вот оно как".
Желая того ли нет, дезертир облегчил шагавшему существование. Есть не хотелось; кишечные петли, расправляясь, безболезненно отстегивались от брыжеек, меняя от природы подвешенное состояние на независимость.
"Утроба! А, утроба?
– позвал идущий.
– Как ты там7"
Он подумал о винах и соусах, рагу и приправах, земляничном мороженом и бочковом пиве - подумал и нашел все названное никчемным.
Перламутровый вихрь шарфом захлестнулся вокруг его шеи; человек шел, а пленка, подернувшая его зрачки, пропитывалась туманом.
В правом подреберье обозначилась выпуклость: полезла печень, обрывая сосуды, и те зависли, усыхая и рубцуясь.
"Ты был куда ни шло, - ворчливо буркнула печень.
– Держал себя в рамках. Я думаю, что могла бы сгодиться еще на многое".
Шедший рассеянно похлопал по растущему бугру.
"Ступай, - разрешил он великодушно.
– Не уверен в твоем благополучном будущем, но желаю удачи".
Ткань впалого живота разошлась; проступило скользкое, темно-вишневое мясо. Печень, осев, перевалилась через подвздошную кость и осталась лежать; легкий белесый дым без запаха тут же закружил вокруг; человек шел, не снижая скорости и оставляя за собой помидорные следы.
"Ни к чему оно мне," - раздумывал путник, и в этот момент грудь его низко загудела.
"Подводим итоги. Считаем цыплят, дружище. Следующее в очереди - я. Я просто безработный мясной насос. В камерах моих сгустилась
"Пожалуйста, - человек улыбнулся подслеповатой улыбкой.
– Я ведь, даже если захотел бы, не смог тебя удержать, верно?"
"Верно, - отозвалось сердце, не особенно напрягаясь - одним лишь правым желудочком.
– И легкие тебе ни к чему. Отпусти их со мной заодно, мы хорошо сработались здесь, в тебе..."
"Пожалуйста", - повторил человек, все так же сочась пресной улыбкой, и вложил себе в подмышечные впадины большие пальцы, а прочими, упершись в ребра, разъял грудную клетку. Оттуда выпорхнула гигантская мокрая бабочка целый слон, и крыльями ей были пятнистые скрипучие легкие, а телом бесформенный ком, и даже не верилось, что в прошлом этот увалень был славным повелителем огня.
Бабочку накрыло снежным сачком и вздернуло вверх, рывком унося в небеса - настолько неразличимые, что быть они могли как на расстоянии выстрела, так и в пределах достижения простертой руки.
"Пустое, пустое", - думал человек, вышагивая с чувством все большей легкости. Ему пришло на ум, что он называет пустым то, что покидало его в дороге; на деле опустошался он сам. Путнику стало любопытно узнать, насколько далеко может зайти этот процесс. Яички рассыпались в пыль, не успев попрощаться. "Ох!" - сказал человек, невольно останавливаясь и приседая: сухо выпрыгнули позвонки, сопровождаемые мертвой глистой спинного мозга - так называемой управляющей жилы. "Все?" - спросил человек, сидя на корточках и глядя под себя. Ему ответила тишина, и он выпрямился, несмотря на отсутствие привычного стержня. Встав во весь рост, он понял, что потерял глаза - выронил их, они сбежали, пока он тщился различить в игре поземки обретшие свободу кости.
"Ничего страшного, - уверил себя путник.
– Пока - абсолютно ничего страшного. Здесь все равно ничего не видно".
Он ступил шаг, затем второй и третий, находя, что сделался более подвластным ветру. Теперь, по мере того как он продвигался вперед, вихри сгибали его податливую фигуру в любом угодном направлении.
С пальцев, с лица прохладными струйками стекали остатки соков.
"Пора прощаться, хозяин, - сказал ему мозг.
– Доволен ли ты мной7"
"Что тебе ответить?
– пожал плечами человек.
– Ты всегда держал мой нос по ветру. И вел по верному следу".
"Это высокая похвала", - признал мозг, размягчаясь от удовольствия. Он хлынул в прорехи, образовавшиеся в твердом нeбе, и заполнил рот безвкусным тестом.
Человек пожевал и плюнул в клубящийся пар протяженным плевком. Ломкими ногтями колупнул запекшиеся корочки губ, ощущая в то же время, как тают, не видя себе выхода, кости из числа надежно скрытых. Он сделался вполне гуттаперчевым, но шел все равно, не видя и не слыша. Мгла облекала его в пленку, которая могла бы сойти за защитную, если бы нашлось, от кого защищаться.