«Сокол-1»

Лавриненков Владимир Дмитриевич

А дело было так. На прежнем месте мы оставили один сломанный «як». Его отремонтировали, и нас с Василием послали за ним на По-2. Серогодский должен был пригнать обратно «як», я — «кукурузник».

Когда улетали оттуда, Василий решил попрощаться с батальоном аэродромного обслуживания каскадом пилотажных фигур на малой высоте. И на глазах у всех врезался в землю.

Я не знал, как мне возвращаться в полк, что сказать Шестакову.

Докладывал ему о происшедшей трагедии и ждал, что на меня вот-вот обрушатся все громы и молнии шестаковского гнева. Но он выслушал меня, посерел лицом, как-то сжался, сгорбился весь, будто с гибелью Серогодского

умерла и частица его самого. Да это, пожалуй, так и было — ведь он любил Василия, ценил его за веселый нрав, открытую, общительную натуру. У них был общим самый тяжелый период жизни — одесский. А это значило очень и очень много.

Шестаков поднял на меня потемневшие от горя, печальные глаза, начал хрипло говорить:

— Я не один раз приводил Василию слова Льва Толстого: труднее всего усваиваются прописные истины. Он посмеивался над ними и позволял себе иногда то, что рано или поздно должно было закончиться бедой. Я однажды наказал его за «бочку» сразу после взлета в наборе высоты. Но и это впрок не пошло. А небо ведь не смотрит, кто в нем — рядовой летчик или герой. Перед ним все равны, оно никому не позволяет шутить с ним. Ах, да что теперь говорить! Нет превосходного парня, боевого летчика. Мотай, Лавриненков, на ус и другим расскажи, что бывает, когда нарушаются летные законы. Это все, чем мы можем помянуть Васю Серогодского…

Проникновенные, идущие из самого сердца слова командира взволновали меня до слез. Уходя от него, я уносил разделенную с ним горечь тяжелой, безвозвратной, небоевой потери, как значилось в формуляре полка.

Мы продолжали сбивать транспортные Ю-52, лишая Паулюса позарез нужной помощи. Фашисты стали усиленно прикрывать своих «транспортников». Завязывались горячие схватки, в которых доставалось и немцам, и нам.

Как-то вылетели шестеркой во главе с Шестаковым. Лев Львович взял меня в качестве ведомого — для проверки. Естественно, я немного нервничал. Но держался возле командира, как привязанный. И только один раз, когда он, зажатый четверкой «мессеров», невероятно резким переворотом ушел от их трасс, несколько отстал от него.

«Ну теперь не миновать нахлобучки», — решил я и стал еще больше волноваться. В итоге на посадке оплошал в расчете.

Пришлось идти на второй круг.

И вот разговор на земле.

— Вы отлично держались своего места. Немного отстали — не беда. А вот почему на второй круг ушли?

— Виноват, скорость разогнал.

— А вы были уверены, что над головой нет «мессеров»?

— Об этом не подумал…

— А кто же за вас будет думать? Вы же уходили с выпущенным шасси, вас, как куропатку, могли снять…

Под конец разговора Шестаков приказал:

— Пять полетов по кругу для отработки расчета на посадку!

И пришлось мне на глазах у всего полка, краснея от стыда, пять раз «притирать» самолет точно у «Т». Зато уж я на всю жизнь запомнил: с приходом на аэродром опасности не кончаются, смотри в оба, не промазывай на посадке. И не один я запомнил это, но и все, кто наблюдал за моими «школярскими» полетами. Что ж, авиация — дело серьезное…

Приближался 1943 год. Мы все еще в насквозь промерзших Зетах. Когда ранним утром идем на стоянку — снег звонко, как битое стекло, похрустывает под ногами, а наше дыхание кристаллами льда оседает на воротниках комбинезонов.

Как-то, позавтракав, спешили к самолетам. Из-за горизонта показался ярко-красный диск восходящего солнца.

Щуримся под его пронзительно колючими лучами, беспокоимся, сумели ли техники в такую холодину как следует подготовить истребители. Вообще в ту суровую зиму мы не могли пожаловаться на авиаспециалистов — не было ни единого срыва вылета по их вине. Это не один раз отмечали и Шестаков, и Верховец. Мы знали, какой ценой достается успех нашим наземным помощникам. Однажды я чуть раньше положенного времени пришел к своей машине и увидел, как мой верный техник Моисеев по пояс влез в моторный отсек и голой правой рукой, сплошь покрытой ледяным панцирем, пытался что-то сделать в нижней части радиатора. Оказалось: залил охлаждающую жидкость, а она стала где-то протекать. Пришлось искать и устранять неисправность в труднодоступном месте. А мороз был такой силы, что даже охлаждающая жидкость не выдерживала: стекая по руке, превращалась в лед. С беспокойством думаю: «Как-то управился Моисеев сегодня?»

Идем, разговариваем, поглядываем на солнце, любуясь красочным восходом. Вдруг кто-то крикнул:

— Братцы, «мессеры»!

— Где?!

— Смотрите назад.

— Точно, они гады. К самолетам!

Помчались во весь дух, и уже на бегу я увидел, что винт моего истребителя вращается — Моисеев прогревает мотор. Ну и молодчина!

С ходу занимаю место в кабине, даю газ — мотор работает как часы. Взлетаю, устремляюсь навстречу «мессерам». За мной попытался взлететь старший лейтенант Сидоров, но сразу ему это не удалось: мотор был слабо прогрет, не потянул.

Я оказался один против трех. С ходу вступаю в бой. И уже через минуту первый подбитый враг идет к земле, на вынужденную. Но два других рвутся к нашему аэродрому. Я понимаю их замысел — проштурмовать стоянку, вывести из строя наши самолеты. Взглянул вниз — там мечутся летчики, техники, некоторые машины, очень медленно разбегаясь, пытаются стартовать. Надо во что бы то ни стало помешать фашистам. Настигаю одного, уже начавшего пикировать на аэродром, подхожу поближе сзади, открываю огонь. Вражеский летчик оказался опытным. Он чуть уклонился в сторону — и моя трасса прошла мимо. Но и его снаряды легли в сторонке от стоянки, посыпались на летную столовую, там «взорвался» кухонный котел.

«Ну, погоди! — скрипнул я зубами. — Не уйдешь!». Немец, выходя из пикирования, снова попытался увернуться от моих очередей, но я учел это, взял нужное упреждение и теперь не промахнулся. Вздыбившись, как от столкновения с невидимой преградой, «крестоносец» стал падать вниз. Я тут же устремился за третьим, последним истребителем. Но его уже преследовал старший лейтенант Сидоров. Фашист уходил в сторону солнца и, сраженный метким огнем, казалось, сгорел в его ярких лучах.

Небо над аэродромом снова чистое. Иду на посадку. На стоянке — толпа. Все обступили взятого в плен фашистского летчика. Это был высокий, рыжий, щеголевато одетый офицер.

Разговор получался с трудом: за переводчика был Даня Кацен, кое-как владевший немецким. Но все же нам удалось выяснить, что пленный имел на своем счету до сорока сбитых самолетов. Правда, большинство — над европейскими странами.

Из показаний пленного летчика стало известно, что на аэродроме Гумрак базируется полк Ю-87 под командованием «старого знакомого» Шестакова еще по испанским боям Курта Ренера, чудом унесшего ноги из-под Одессы.

Всем полком идем на Гумрак. Перед вылетом Шестаков подозвал меня.