Сократ
Шрифт:
– Симон, Симон! Знаю, у тебя доброе сердце, и сказал ты то, что, по-твоему, следовало сказать, чтоб не сочли меня никчемным пьяницей. Но я сердился на Критона не за то, чем он меня почтил, а за то, что он напился и не совладал со своим языком, и если я, скажем, немножко похвастался своим Силеном, то он решил похвастать остроумием. Не нравилось мне, что он падает все ниже и ниже - вы ведь знаете, как я его люблю! Не нравилось мне, что сам он превращается в этакого рогатого козла, в которого хотел превратить меня!
Веселье вернулось за стол. Киреб рассмеялся так, что расплескал вино.
–
Критон не держался на ногах. Сократ подхватил его под руку:
– Дорогой Критон, ты, как я сказал, высоко почтил меня. Ты пошел в отца - тот мне за Силена переплатил, ты же меня переоценил. Да что вы, друзья, могу ли я быть воспитателем бога? Тем более столь прославленного, как Дионис? Знаете, почему мне удался Силен? Потому что я делал его с любовью, как ни одну другую скульптуру, и во время работы - признаюсь вам я непрестанно думал о маленьком боге, чудотворце, который гонит прочь заботы и несет людям пьянящую радость... Хотел бы и я - ах, как бы я хотел! освобождать людей от забот и дарить им взамен что-нибудь получше. Но где взять мне для этого столько человеческой силы, коли уж нет у меня божественной?
– Есть, Сократ! Есть у тебя такая сила!
– вскричал Критон, целуя Сократа в губы.
– Словом своим ты умеешь извлечь из любого человека что хочешь. Удивительная у тебя сила! Искусство это у тебя от матери, сила - от отца...
– Щедр ты сегодня ко мне, Критон! Ха-ха!
– засмеялся Сократ.
– Но лучше всего, что придется мне тащить тебя домой, вместо того чтоб самому улечься на отдых. Знаете ли, дорогие, сегодня я ведь с рассвета на ногах!
5
Сестра Гелиоса, молочно-серебряная Селена, еще не выехала сегодня на своей колеснице гулять по небосводу. В отличие от брата она не так аккуратна, чтоб можно было видеть ее каждую ночь, как Гелиоса - каждый день. Женские капризы... Иной раз вместо ночи она появляется на дневном небе бледненькая, осунувшаяся, тяжко больная от несчастной любви к прекрасному пастуху Эндимиону. Какое уж тут счастье, когда боги одарили ее возлюбленного не только вечной молодостью, но и вечным сном! А то, что кому-нибудь, скажем путникам и мореплавателям, будет ночью мало света, вовсе не беспокоит Селену.
Зато звездам ни капельки не досадно, если она не появится. Кому же приятно, чтоб тебя затмевали?
Недвижно стоял во дворике Сократ, поджидая, когда из ветвей оливы выглянет Коринна: сегодня он условился с ней о свидании. Заложив руки за спину - в одной руке букет роз, - смотрел он в небо, наблюдая, как проклевываются звезды, как то одна, то другая, выскочив из густо-синего гнезда, начинает сверкать и светить.
Вот ведь как!
– текут мысли Сократа. Ночь принадлежит влюбленным, а всякая звездочка, едва вылупится, уже так и трепещет от любопытства, глазенки распахивает, чтоб не ускользнул от нее ни один поцелуй... Не бойся, малышка, сегодня поцелуев будет достаточно, я не обману твоих ожиданий...
Коринну тоже не смущало отсутствие луны - в темноте легче выбраться из спящего дома. Руками, босыми ногами обхватила она ствол оливы. Верхушка раскачалась, зашелестела, хрустнула веточка, и тихо донеслось из листвы:
– Я здесь!
– Спешу
Коринна зарылась носиком в цветы, вздыхая: "Ах, а-а-ах!" Так свеж и прекрасен аромат роз - никакой самый знаменитый арабский кудесник не сумел бы составить таких благовоний, ибо как сделать, чтоб запах, заклятый в серебряном флакончике, сохранил свежесть живого цветка?
Тихий смех прозвенел в ветвях оливы:
– Чем я заслужила, Сократ?.. Такая честь подобает дочери персидского царя царей, а не Коринне, дочери башмачника Лептина...
Сидя на ограде, Сократ наклонился к Коринне, ответил с жаром, и в словах его слышалась музыка:
– Был бы я Ксерксом, царем царей, велел бы для твоих ножек вымостить золотыми дариками дорогу от Сард до Пасаргад...
Засмеялась Коринна дразнящим смехом, а он, одурманенный любовью, продолжал:
– Был бы я верховным жрецом Баала, принес бы тебе, мое божество, гекатомбу из тысячи быков с позолоченными рогами...
Коринна перестала смеяться, осторожно продвинулась ближе к стене.
– Был бы я царем Сарданапалом, воздвиг бы для тебя дворец с висячими садами, каких не было у самой Семирамиды...
– "Был бы, был бы..." - Коринна прервала его любовное красноречие и тоже обрушила на него поток - однако не словесных узоров, а укоров.
– Все-то у тебя "если бы да кабы", еще три месяца назад, на берегу Илисса, ты толковал, во что бы хотел превратиться, если бы был Зевсом, чтоб расцеловать меня всю! А между прочим, мог бы сделать это и без всяких превращений, но ты столько времени не показывался у Илисса! Я полощу там белье, уже десять раз прополосканное, прямо руки коченеют, жду, жду, чуть не плачу, все твержу себе - сегодня уж обязательно придет - и нет! Опять оставил Перкона без пастьбы, лишь бы не встречаться с дочкой чумазого башмачника... И я - ничего не могу с собой поделать - опять я там плачу...
– Коринна и сейчас заплакала.
Сократ не сразу пришел в себя. А ведь девушка-то права, что бранит меня: я преступно пренебрегал ею, но справедливости ради скажу - не пренебрег ли я тем самым и собой? Сократ объяснил Коринне, что мешало ему все эти дни проводить с ней сладкие часы на берегу Илисса. На заре, пока не сошла роса, они с Перконом отправлялись на луг; поспешно накосив травы и уложив ее в двуколку, он тотчас бежал домой: трудиться над Силеном, чтоб закончить его к назначенному сроку и выиграть спор с отцом Критона.
– Знаю, все я знаю, - всхлипнула Коринна, - но Силен уже четырнадцатый день стоит в перистиле Критонова дома!
Сократ сделал нетерпеливый жест.
– Да, только отец сразу запряг меня в работу: каждое утро мы уходим на Акрополь, там я помогаю ему тесать ионические капители для колонн. А это нелегкий труд - бьешь да бьешь молотом, а сам дрожишь, как бы не откололся лишний кусок мрамора. И все это время я голодал! Перкон бы не выдержал, а мне вот пришлось выдержать такое долгое голодание по тебе...