Сократ

Томан Йозеф

Сократ глянул на меня:

– Ты несколько удивлен, мой молодой друг? Ага! Думаешь: как же так, Сократ - и развлечение? А между тем развлечение-то было, хотя я вовсе не собирался развлекать людей. Я до тех пор донимал кого-нибудь из них, пока он не сбрасывал маску, которая изображала мудрого, а скрывала глупца. Это-то и нравилось зрителям до крайности - пока задевало других. Ого, братцы, Сократ из каждого сумеет вытащить на свет, что там у него в печенках, ха-ха! Пускай возьмет теперь в работу Небула или Тубула, а меня - меня пусть не трогает! Бывало, такой насмешник воображал, что можно, пожалуй, чему-нибудь у меня и подучиться - зато если я брался за него самого, то тут уж хохотали другие, просто зеваки. Я уже

говорил тебе, что ко мне обращались за советами в самых разных делах: торговых, судебных, семейных, например как помирить вспыльчивого мужа со сварливой женой, да боги ведают, в каких еще. Я давал советы, как умел, серьезные или веселые, но - всегда бесплатные... Впрочем, нет! Не всегда! Сколько раз платили мне оплеухами и пинками! Что скрывать однажды торговка окатила меня ведром воды из-под снулых рыб, мутной и вонючей. Тьфу, до чего неприятно! Но не думай, была в моих занятиях и хорошая сторона: дашь сегодня человеку совет, он меня за него обругает, чуть ли не побьет, а завтра, глядишь, превозносит меня как своего спасителя. Нет, я имею полное право сказать - люди меня любили, хоть и называли порой вовсе нелестно - "умник-разумник", а то даже "пройдоха"; но к этому они прибавляли словечко "наш": наш умник-разумник, наш пройдоха. Один продавец оливок говорил, что без меня и Афин-то себе представить не может. Понимаешь, тут-то и был камень преткновения: я хотел быть внизу, на агоре, а Фидий желал меня видеть на Акрополе. Одним словом, тянуло меня от камней к живым людям...

– Я знаю, - заметил я.
– Известность твоя росла, привязанность народа тоже, всюду ты был желанный гость - могу себе представить, с каким нетерпением высматривали люди, когда же ты наконец появишься...

– ... в новом телесном облике, - иронически хохотнул Сократ.
– Да, я был уже не прежний гибкий юноша, а бородатый брюхан, лупоглазый, с толстыми губами и лысиной, ха-ха!

– Но всегда притягательный и неотразимый - так, по свидетельству Калликла, выразился о тебе Алкивиад!
– Я засмеялся тому, что на сей раз последнее слово за мной.

– Прекрасное было время... Потомки назвали ту эпоху "золотым веком", и думаю, они правы. Земля тогда рождала всего в изобилии: оливки и ячмень, но точно так же - искусства, знания, жажду познавать... Все приносило плоды, великолепные, как золотые яблоки в садах Гесперид. Перикл осуществил свою мечту: Афины становились Элладой в Элладе. Культурным центром тогдашнего мира. Желаемое стало действительностью.

Сократ вздохнул.

– Но постепенно эту эпоху подъема начала разъедать некая кислота, которая распространялась от олигархических гетерий. Пока Перикл был в полной силе, тайные сии стратеги не осмеливались покуситься на него, но, когда он постарел и ослаб, они повели наступление - сначала на тех, кто был ему предан, а там, чем дальше, тем ближе стали подбираться и к нему самому...

Сократ умолк. Не отвечал на мои вопросы. Стоял неподвижно, уставясь в пространство. Меня это встревожило, но я вспомнил, что это его давняя привычка - простаивать, погрузившись в думы, хотя бы и сутками.

Наверное, сейчас он в мыслях своих подходит к трагическому концу Перикла. Не простоит ли он так до утра? А мне так не хочется, чтобы он молчал: мы ведь только что коснулись событий, столь важных для судьбы Афин, да и самого Сократа...

Однако вскоре он обернулся ко мне со своей широкой улыбкой:

– Раз как-то сижу я у Перикла - была одна Аспасия, больше никого... Перикл по моей просьбе рассказывал о своем путешествии с отрядом военных кораблей к Понту Эвксинскому. Вдруг с горьким плачем врывается к нам мальчик лет пятнадцати. Лицо перекосилось, покраснело, даже его расшитый хитон был мокрым от слез. Перикл прервал речь и заботливо спросил подростка, что случилось. А тот все плачет, рыдает, словно его режут на части.

–

Кто был этот мальчик?
– с нетерпением спросил я.

– Алкивиад. Тот, о котором ты сам упомянул.

– Племянник Перикла и новая надежда Алкмеонидов, - пробормотал я.

Сократ утвердительно кивнул и стал рассказывать дальше - о том, как Перикл и Аспасия, встревожась, допытывались у мальчика, что же с ним стряслось, а он кричал, рыдал, топал в ярости ногами и никак не успокаивался. Тогда Сократ спросил, известно ли ему, что одна из высших добродетелей мужчины - софросине? Алкивиад огрызнулся: "Знаю! Ты хочешь, чтоб я перестал плакать, но он такой милый, такой красивый, прихожу, глажу его по морде, целую, а он голову свесил и глаза у него такие печальные!"

Аспасия сообразила, что речь идет о любимом жеребенке Алкивиада, и спросила озабоченно: "Уж не болен ли твой Оникс?" "Болен, болен!" всхлипнул мальчик. "Это ужасно, мой милый", - сочувственно сказала Аспасия и потянулась обнять Алкивиада, но тот увернулся и заплакал еще горше.

– Я взял его за руку, - продолжал Сократ.
– Взял крепко, чтоб он не мог ее вырвать. "Ты полагаешь, что плачем поможешь жеребенку?" Он сердито сверкнул на меня глазами, но слушать стал. "Был у меня любимый ослик, продолжал я.
– Звали его Перкон. Раз он заболел, и я сам его вылечил. Попробую вылечить и твою лошадку, хочешь?"

До этого случая, встречаясь со мной в доме Перикла, Алкивиад как бы не замечал меня. А тут притих. Теперь, когда он перестал плакать, стало видно, до чего этот мальчик прекрасен. Не было в нем ни одной, самой мелкой черточки, которая нарушала бы эту чудную красоту. Прелестное лицо в рамке буйных кудрей, глаза, как звезды, ясные, тело стройное, как тополь. Даже для Эллады, где так много красивых юношей, Алкивиад был дивом.

Он окинул меня внимательным взглядом, от лысины до босых ступней. И вдруг глаза его засияли, он метнулся ко мне - пал на колени, ноги мои обнял, крича: "Да! Ты, Сократ, спасешь моего Оникса! Пойдем скорее, я отведу тебя к нему!" - "Постой минутку, сначала я спрошу тебя..." - "Спрашивай, только скорей!" - "Кто кормит Оникса?" - "Раб Дурта, фракиец, но он любит Оникса!" - "Больше никто?"

Алкивиад смутился. "Иногда и я сам... Вчера вечером я дал ему..." "Ну-ну, что же ты ему дал?" - "Ореховые лепешки, намоченные в сладком вине... Он это любит! И сколько он их съел!"

"Довольно, - улыбнулся я.
– Я узнал достаточно. Не бойся. Не погибнет твой Оникс. Когда я пойду домой, Перикл будет так любезен, пошлет со мной раба, я дам ему коренья.
– Я обратился к Аспасии.
– Щепотку на котилу кипятка, дать отстояться и влить в посудину, из которой жеребенок пьет.
– И снова мальчику: - Три раза в день, и так три дня подряд, в течение которых ничего не давать ему есть, - и он будет здоров".

Вспоминая этот эпизод, Сократ долго тихо посмеивался, а в моем воображении стояла картина: у ног Силена - красивый, балованный, капризный мальчик, необузданный, полный причуд, он обнимает, целует колени Сократа, обоих так и тянет друг к другу, хотя они - прямая противоположность во всем, кроме волшебства речи и голоса, и крепнут между ними удивительно прекрасные, несмотря на все превратности судьбы, прочные узы...

И я понял, что произошло в ту минуту.

Перикл внимательно наблюдал за обоими, особенно за внезапным порывом любви Алкивиада к Сократу. Он сразу угадал, что здесь возникает привязанность, у которой более глубокие корни, чем благодарность к Сократу за его желание вылечить жеребенка. Перикл знал, как высоко ценит Сократа Анаксагор, как любит его афинский люд, и подумал, что у Сократа есть качества, каких недостает Алкивиаду: скромность, трезвость, настойчивость. Перикл сказал себе, что Сократ со своей умеренностью, пожалуй, единственный, кто сумеет укротить этого бесенка.