Сокровища ангуонов
Шрифт:
— О господин, не следует казнить человека за сокровища. Они создаются людьми.
И протягивал ему горсть своих «сокровищ». Отец смеялся:
— Нет, ты не умрешь, негодный мальчишка, я посажу тебя под замок и заставлю переписывать самое длинное наставление из трактата верховного кармелина.
С каждым днем все неохотнее отпускал он меня на улицу, а мне уже надоели свинцовые рыбки, я хотел найти настоящих, золотых…
Так или иначе, едва очутившись за оградой, я опрометью бежал к насыпи и принимался за раскопки. Со временем мне удалось вырыть в насыпи довольно большую пещеру, но, кроме пуль, я так ничего и не нашел. Пуль было много, я набил ими карманы, а потом, вооружившись рогаткой, принялся
До сих пор не могу понять, как мне удалось ускользнуть тогда невредимым. С перепугу, должно быть, часовой открыл такую пальбу, что я до самого вечера просидел в своей пещере, посинев от страха. Лишь после того как часовой сменился, я покинул свое убежище, надолго утратив охоту к раскопкам.
После этого случая я несколько дней не выходил из дому, слонялся по сумрачным зальчикам музея и не находил себе места от скуки. От нечего делать я разыскал в чуланчике старое чучело соболя, отодрал у него хвост и вплел себе в волосы. Я стал вождем краснокожих. С луком наперевес — лук был великолепный, потемневший от времени, — я шнырял между экспонатами, подкрадывался к чучелам птиц и зверей и… скучал. Одному было совершенно неинтересно выслеживать коварных бледнолицых. Другое дело, если бы с ребятами. Но у меня не было друзей. Старые остались на Батарейной, откуда мы перебрались с отцом после смерти матери, а новых я не успел еще завести. Словом, вскоре я сложил с себя высокие полномочия вождя и опять превратился в археолога.
Однажды, копаясь в чуланчике, я обнаружил каменную гробницу. Гробница была значительно меньше тех, которые стояли у нас в одном из зальчиков и во дворе. Без крышки, с разбитым торцом, она уходила под стену. Когда и зачем ее здесь положили, мне было неизвестно, скорее всего ее использовали вместо отдушины. Недолго думая, я принялся расчищать ее. Я очень обрадовался, когда обнаружил, что и другой конец гробницы оказался сколотым и выходил по ту сторону нашей ограды, недалеко от насыпи, в которой я разыскивал золотых керунских идолов. Густой бурьян, разросшийся вдоль ограды, надежно скрывал от любопытных глаз вход в гробницу-отдушину.
Выбравшись наружу, я немедленно представил себя узником, который много лет томился в яме-темнице и вот теперь нежданно-негаданно вырвался на свободу. Прокравшись мимо водокачки, где по-прежнему торчал часовой, я очутился совсем недалеко от места недавних раскопок. Было солнечно и тихо, галька насыпи приятно обжигала босые ноги, я шел и, забыв о своем недавнем заточении, напевал песенку без слов.
Не дойдя нескольких метров до пещеры, я в нерешительности остановился. На земле сидел мальчишка в полинявшей тельняшке и рядом с ним — девчонка в полосатой кофте. Я подошел поближе. Они даже не взглянули на меня и как ни в чем не бывало продолжали рыться в моей пещере. «Чего они там ищут? — подумал я. — Уж не идолов ли?» Я даже присел от огорчения: рыл, рыл, старался, старался, а теперь вот пришли эти двое на готовенькое!
Я стоял и смотрел, а они все копали и копали, будто меня и не было. Временами девочка показывала мальчишке сплющенные кусочки свинца, словно спрашивая, годится ли. Тот утвердительно кивал кудлатой головой и все глубже врывался в насыпь. У него были сильные исцарапанные руки, широкие плечи, и я скорее всего плюнул бы на золотых идолов и убрался подобру-поздорову, но с ним была эта, в полосатой кофте. Еще потом смеяться стала бы, что я струсил. Поэтому я подошел вплотную
— Проваливайте отсюда, пока целы, — внушительно посоветовал я и выпучил глаза, будто от страха, — у меня тут бомба закопана!
Мальчишка на время перестал рыться, зачем-то осмотрел свои ладони, потом добродушно спросил у своей напарницы:
— Может, ему по шее дать?
— Не надо, пусть, — неожиданно заулыбалась девчонка и добавила полувопросительно: — Ведь ты шутишь, Клим?
— Шучу, — смутился я. — А ты откуда знаешь, как меня зовут?
Девочка ничего не ответила и что-то быстро-быстро зашептала на ухо мальчишке. Я смог расслышать всего несколько слов: «мать», «барчук», «убили». «Про меня», — подумал я, но нисколько не обиделся, хотя девочка и обозвала меня барчуком. Пусть, девчонки ведь все такие, им бы только посплетничать. Как-то само собой получилось, что я тоже стал выкапывать пульки и складывать их в холщовые мешочки, которые ребята принесли с собой. Только подумал: «Зачем им столько пулек?»
Мальчишка копал сосредоточенно, лишь изредка миролюбиво посматривал на меня, потом сказал:
— Меня Коськой звать, а ее — Гланей. Мы с Матросской.
— А зачем вам столько свинца? — спросил я. Просто так спросил, чтобы разговор поддержать, а они почему-то промолчали. Тогда я рассказал им про золотых идолов. Коська сначала недоверчиво покачивал головой, а когда я сказал, что у меня даже план есть, и пообещал принести его, то он вдруг задумался.
— Достать хотя бы самого маленького идоленка, — сказал он, — да сдать бы его в банк, получить сколько хочешь денег, так их на всю Матросскую и на Рабочую слободку хватило бы: пять месяцев без получки живем… А еще бы лучше преподнести всех идолов в подарок молодой Республике.
Гланя сказала, что из идола, если он большой, можно навыливать очень много пуль. Коська сначала хотел обернуть все в шутку, но потом решил, что мне все ясно, хотя мне ничего не было ясно, и посоветовал про пульки молчать. Я сказал, что у меня маму убили и что я сам стрелял в японца, только из рогатки.
С тех пор мы подружились.
Все чаще я убегал из дому и шнырял вместе с Коськой там, где нам лучше бы и не показываться. Однажды в порту при нас вытащили утопленника. Взрослые потихоньку говорили, что это был совсем не утопленник, а убитый и потом сброшенный с пирса в воду. Кто кого убивал — понять не было никакой возможности. Спрашивать у отца я не решался, а Коська сам ничего толком не знал и лишь говорил, что это все контра бесится.
— Ничего, вот скоро наши придут, они им всем покажут, — обещал он, — всех вместе с буржуями недорезанными за море прогонят. А тебе, Клим, наверно, тоже с отцом в Америку убегать придется.
Конечно, он пошутил, этот Коська, но мне-то от этого было нисколько не легче. С каждым днем все неохотнее возвращался я в свою каменную гробницу, все меньше привлекали меня древние истории, на которые в последнее время отец был особенно щедрым. Он чувствовал, что я постепенно отдалялся от него, но ничего не подозревал, не догадывался даже о том, что у меня появился другой дом, на Матросской, где разговаривали со мной как со взрослым. Он, наверное, побелел бы от страха, если бы узнал, что в тот вечер, когда был взорван склад с боеприпасами интервентов, я был совсем рядом с этим складом.