Сокровища
Шрифт:
— Я полюбил ее, Пит. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять это.
Хотя солнечный свет лился через окно, танцуя над висящим папортником, комната казалась Пит ледяной. Она чувствовала, что ее предали. Сколько он знал эту женщину, любил ее? Мог ли он специально затеять ссору с дедушкой, чтобы оставить их и жить с ней? Возможно ли, что он нарочно подтолкнул маму к краю, чтобы больше не жить с ней? Даже сейчас Пит не верила, не могла поверить, что он способен на это. Тогда где правда? Ее мозг вслепую искал объяснения.
— Сколько? — прошептала она.
— Три месяца.
— Феврале. Не много времени тебе потребовалось, верно? — Она расстроилась, что не может скрыть горечь, но боль переполняла ее.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что ты оставил нас — маму, дедушку, меня — и как только подвернулся первый шанс, забыл нас и нашел еще кого-то.
— Я никогда не оставлял тебя, Пит. И никогда не оставлю. — Он взял ее руку, которая безвольно лежала на полированной деревянной поверхности стола. — Ты моя дочь, и я люблю тебя.
— А жену? Ты, должно быть, когда-то любил ее.
— Да. И я пытался… ты видела, Пит. Я пытался жить с твоей матерью, помогать ей.
— Может, не так сильно старался?
— Ты знаешь, что это не так, Пит. Я старался как только мог, пока не понял, что моя собственная душа умрет, если я… не глотну свежего воздуха. Твоя мама, может быть, и русалка не от мира сего. Но я — просто человек.
— Почему ты отправил ее обратно в то заведение?
— Твоя мать больна. Она больна очень давно. Я не знаю, почему, но я не могу всю жизнь жить надеждами и мечтами, которым, может, никогда не суждено сбыться. Больше я не могу.
Она словно не слышала.
— Как можешь ты быть таким эгоистичным? Почему ты не продал тот флакон, чтобы иметь возможность платить за лучшее лечение?
Он ударил плашмя рукой по столу.
— Это не эгоизм, черт возьми! — Он взял ее руку, но она вырвала ее. — Пит, пожалуйста. Я знаю, что ты сердишься и обижена — я не виню тебя — но постарайся понять.
— Тогда объясни, чтобы я смогла понять!
— Я постараюсь. — Он задумался. — Все началось в действительности с твоей бабушки. С того, что тогда произошло, с того, что я потерял из-за твоего дяди Витторио.
— Моего дяди? — Слово поразило ее, как брызги холодной воды.
— Мне нужен свежий воздух, — проговорил Стив. — Давай пройдемся, и я тебе расскажу. — Он бросил на стол деньги и вывел ее из ресторана.
Когда они в ногу шли по улицам Сохо, не замечая весеннего солнечного света и суеты вокруг себя, он рассказал ей все от начала до конца. Пит слушала завороженная, погруженная в историю, о которой не подозревала. Он рассказал ей о Витторио и Карло Бранкузи, об одном и единственном разе, когда он встретил свою мать. По тому, как слова медленно сходили с его языка, и по усилившемуся акценту Пит поняла, что события тридцатилетней давности все еще живут в его памяти. Тени прекрасной виллы близ Флоренции, запах свечей, горящих в серебряных подсвечниках, огонь бриллиантов вокруг шеи необыкновенно прекрасной женщины, женщины загадочной, романтической и волшебной — все это ожило перед ним.
— Коломба, — повторила имя Пит. Ее бабушка. Он остановился, вынул бумажник и вручил ей старую выцветшую газетную
— Я могу оставить это себе?
— Я хранил ее для тебя.
Потом он рассказал о флаконе для духов и наследстве, который он представлял, наследстве, потерянном из-за вероломства брата. Пит настолько ясно мысленно представила себе флакон, как в тот вечер, когда ей было восемь лет.
— Я сделал все, что мог придумать, чтобы отыскать след Витторио, — сказал он, пока она разглядывала фото, желая, чтобы бабушка заговорила с ней через все годы. — Я следил за новостями с аукционов, читал все отчеты о распродаже драгоценностей. Я всегда надеялся, что хоть что-нибудь из коллекции моей матери всплывет на поверхность, то, что я смогу узнать. Но так ничего и не появилось. Возможно, она вся уже ушла, разломанная ради одних камней, распроданная, а может, камни даже распилены. Поиски Витторио привели меня в ювелирный бизнес. Там я познакомился с твоим дедушкой.
— Значит, если бы ты не приехал в Америку, я никогда не родилась бы?
Он улыбнулся прежней обольстительной улыбкой Стефано и вознес руки к небу.
— Благодарю тебя, Витторио.
Они немного прошли молча, пока она переваривала только что услышанное. Это так много объясняло. Не все, но многое. Но не объясняло, почему он прекратил поиски.
— Почему ты перестал искать его, папа? Почему не начать вновь? Я могла бы помочь. Мы могли бы найти его. Я знаю, мы смогли бы.
— Прошло тридцать лет с тех пор, когда флакон был дан мне. Однажды я уже позволил ему определить мою жизнь, и он чуть не разрушил ее. Я должен выпустить его из рук.
— Но, папа…
— Нет, Пит. Посмотри, что флакон сделал с нами, со мной, с твоей мамой. Думаю, я был прав, назвав его злым. Он отобрал у меня жизнь, которую я должен был иметь. Если я раз и навсегда расстанусь с мыслью отыскать драгоценности, я, возможно, вновь обрету себя.
— Папа, где он сейчас? Где флакон?
Он помедлил.
— Если я скажу тебе, что ты будешь делать?
— Не знаю. Но мне надо еще раз увидеть его. Он вдохновил меня на лучшую из моих работ, помнишь? Мне нужно увидеть его так же сильно, как тебе выпустить его из рук.
— Может быть, пора употребить его с пользой. Продать его. Воспользоваться деньгами, чтобы помочь твоей матери. Или заплатить за твое образование. Мне следовало сделать это давным-давно.
— Не знаю, папа, — проговорила она, и он чуть не расплакался. — Думаю, теперь я понимаю, почему ты не мог расстаться с ним, даже когда нам очень были нужны деньги для мамы. Это единственная вещь, оставшаяся от твоей матери. Но, если ты готов сделать это сейчас…
— Она там, где была последние девять лет, куда я положил ее в тот вечер, когда ты вытащила его из Раффи — в пурпурной подушке, которую вышила твоя мама, на нашей кровати дома. Возьми ее, Пит, и делай, что считаешь нужным. Теперь она твоя, это твое наследство. — Он тихо, печально рассмеялся. — Разумеется, единственное наследство, которое ты когда-либо получишь от меня.