Соль
Шрифт:
Когда мы ретировались в машину и стали обедать, а за окном завывающий ветер принялся вносить поправки в устройство этого холмистого мира, Рода Титус заговорила со мной – кажется, впервые за много дней. Похоже, она наконец-то успокоилась.
– Техник, – начала женщина, – мне трудно придумать, как с вами обращаться.
Я дожевал кусок, проглотил и посмотрел на нее:
– Не вижу никакой трудности.
– Кажется… я вызываю у вас приступы злости.
Это прозвучало настолько прямолинейно, что я не смог сразу придумать, что
– Итак, это правда?
– Вы говорите не по делу, – нахмурился я. – Человек может вызывать злость у другого человека. Но, мне кажется, суть не в том.
Сенарка запнулась, потом выпалила на одном дыхании:
– Конечно, вы не думаете так всерьез. И если нам выпало провести столько времени вместе, вы бы постарались сделать что-нибудь со своими негативными эмоциями, хотя, по правде говоря, я не понимаю, чем могла вызвать раздражение.
Я помедлил после окончания ее речи, но она не собиралась ничего добавлять.
– Дело в том, – заметил я, закончив с ужином, – что у вас присутствует непонятный рефлекс, заставляющий сдерживать гнев. Почему бы нам не позлиться друг на друга?
Рода Титус выглядела чуть ли не испуганной.
– Гнев – это грех, – просветила она меня.
Я презрительно фыркнул.
– Вы несете чушь, – признался я.
– Вы меня презираете, – с сожалением произнесла она.
– Ага, еще заставьте меня сдерживать дурные эмоции просто из уважения к вам, и тогда во мне останется только хорошее, – заявил я. – Иногда я действительно вас презираю. Иногда я действительно злюсь на вас. Иногда мне нравится видеть вас рядом. Иногда я даже испытываю желание.
На это женщина только сузила глаза и открыла пересохший рот, чтобы что-то сказать, но так и не сумела вымолвить ни слова. Поэтому я продолжил:
– Но я с ума сойду, если стану разбирать по косточкам свои чувства, как того хотите вы.
Она покачала головой: быстро-быстро из стороны в сторону, получился скорее нервный тик, чем жест.
– Я жалею, что вообще заговорила об этом, – призналась сенарка.
Я пожал плечами и пошел в кабину.
После полудня Рода оставила меня управлять машиной в одиночестве, чем обрадовала несказанно. День сменился ночью, а автомобиль продолжал ехать сквозь тьму.
Следующим утром дела пошли лучше. Возможно, Рода Титус почувствовала, что совсем скоро окажется дома, потому что говорила со мной почти жизнерадостно.
– Что меня действительно интересует в вашем обществе, так это отцовство, – поведала она. – Неужели вы на самом деле не знаете, кто вас зачал?
– А для чего мне это знание? – вопросом на вопрос ответил я. – О детях заботится мать. Отцы приходят и уходят, а матери остаются, они – связь с домом, с родиной.
– Вы очень близки со своей матерью?
Я сплюнул на пол.
– Она далеко отсюда. Осталась на Земле.
– Вот как. А почему она не пожелала лететь с вами?
– Я уверен,
Рода Титус замолчала. Потом заговорила снова:
– Я даже не предполагала, что такое может случиться.
– Я родился в религиозном обществе, в сердце Древнего Континента, – решил рассказать я. – Но еще в ранней юности осознал, что пока человек не создаст собственную систему жизни он будет всегда оставаться рабом чужой. Я долго путешествовал, а потом много лет жил с алсианами. Поэтому мы с мамой не виделись очень и очень давно.
Рода Титус погрузилась в соболезнующее молчание – еще одна традиция иерархического общества. Когда я понял, что она выражает мне сочувствие, то рассмеялся:
– Я не могу поверить, Рода Титус, что вас действительно интересуют мои переживания или переживания моей матери!
Она потрясенно вскочила.
– Что вы имеете в виду? Конечно, это все очень печально, а я всегда хорошо чувствую ситуацию. – Она немного помолчала. Потом добавила: – Я скучаю по отцу.
Меня ее тоска вовсе не интересовала, что я тут же и высказал. Рода Титус обиделась и ретировалась в фургон.
Мы ехали до самого заката, размышляя над скудностью окружающего ландшафта. Когда вечерний Дьявольский Шепот начал раскачивать машину, я спрятал автомобиль у подножия дюны и погрузился в ожидание, ругаясь про себя на то, что позволил поездке продолжаться так долго. Неприятное это дело, суетиться в полутьме на улице, пытаясь закрепить автомобиль на грунте.
Возвратившись в кабину, я осмотрел в зеркале лицо и руки и обнаружил небольшие ссадины. Но как только ветер утих, снова вылез наружу и освободил машину от пут. Возвращение к монотонному ритму управления автомобилем немного успокоило.
Сердцебиение.
Даже свирепость соляных ветров осталась в памяти как небольшая неприятность, не стоящая внимания. Каустический вакуум пустыни. Во мне начало рождаться трепетное ощущение внутреннего рассвета. По своему небольшому опыту я знал, что именно такое чувство предшествует общению с Богом. Белизна соли олицетворяла пустоту, чистоту лимфы, распространяющуюся во все стороны до неба, серебряное присутствие Господа, и оно идет во все стороны, потому что все стороны вокруг меня и были истинными дорогами к божеству.
Богоявление.
А после этого всегда следует возрождение желаний плоти. Я вдруг почувствовал жуткий голод – да и бутылка с водой в кармане у сиденья давно опустела, – потянул тормоз, чтобы остановить автомобиль, и поднялся с кресла.
Гармония духа.
Чем больше она западает в душу, тем тяжелее последнюю вернуть обратно, в тело. Я прошел в заднюю часть машины и застал там Роду Титус, как будто только что поднявшуюся с колен. По-моему, она привыкла вскакивать на ноги, заслышав мои шаги, может – кто ее там знает, – из страха, а может, снова играла в свои иерархические игры.