Солдат удачи

Лампитт Дина

— Я знаю. Я слышал об этом в школе, — ответил Фредерик.

— Тогда как насчет того, чтобы поохотиться за Жилем сегодня ночью? Чартерз Младший — парень из моего класса — охотился на призраков в старом аббатстве и увидел безголового монаха.

Фредерик слегка побледнел и сглотнул слюну, но все равно ответил:

— Хорошо. А мы возьмем с собой Арчи и Джорджа?

— Нет. Они все время дерутся. Они все испортят.

— Я просто подумал…

— Нет. Слушай, мама за нами смотрит, так что веди себя потише. Встретимся в полночь в Большой Зале. Плохо, что я сплю в одной

комнате с Арчи, но он храпит, как свинья, и едва ли проснется.

— Хорошо.

— Смотри не засни, а то проспишь.

Фредерик, выглядевший немного испуганным, но весьма решительным, ответил:

— И ты не засни.

Итак, когда карты и музыка наконец окончились в этот рождественский вечер 1848 года, двое малышей с мерцающими свечками в руках осторожно пробрались босиком вверх по Восточной Лестнице в часовню, на месте которой некогда была Длинная Галерея.

В ушах у них отдавались сотни звуков спящего дома. У догорающего камина в библиотеке вздыхали Полли и Энфус, по всему замку трещали и скрипели рассыхающиеся половицы. Огромные дедушкины часы в Большом Зале пробили четверть первого и вновь принялись звучно тикать. А где-то в другом месте несколько секунд спустя прозвонили маленькие дорожные часы. Потом над головами у мальчиков раздался скрип — точь-в-точь такой, словно там кто-то ходил.

Оба брата так и подскочили на месте, и Фредерик спросил:

— Что это было?

Но Чарльз только прошипел: «Шшш!» — и продолжал на цыпочках подниматься по лестнице.

Перед ними лежала часовня, освещенная ледяной луной. Полосы серебристого света чередовались с тенями, пробиваясь через занавешенные плющом окна. В одной из таких полос на полу, улыбаясь, сидел человек в грубой льняной рубахе и темных штанах, стянутых до колен перекрестной шнуровкой. Его лицо внушало такое доверие, оно было таким веселым и добрым, глаза незнакомца так приветливо моргали, что дети совсем не испугались. Более того, Чарльз, прекрасно знавший со слов Чартерза Младшего, что призраки всегда бывают в белых простынях или без голов, смело подошел прямо к незнакомцу.

— Кто ты? — спросил он.

Вместо ответа человек поднялся на ноги и прошелся колесом.

— Слушай, — произнес Фредерик, подойдя к ним, — это было здорово. Я тоже хочу так делать.

— Это просто, мой юный сэр, — с поклоном ответил незнакомец, и в его голосе послышался легкий акцент, напомнивший Чарльзу о цыганках, которых он когда-то видел. — Вот, смотрите.

Он снова прошелся колесом, а затем совсем свернулся в шар и покатился по полу.

— Чудесно! — хлопая в ладоши, воскликнул Чарльз. — А ты можешь еще что-нибудь показать?

— Садитесь, мои юные господа, и я покажу вам представление. Вы ведь хотите посмотреть?

— Да, пожалуйста!

Они уселись на стулья и, прямо в ночных рубашках, прижавшись друг к другу, смотрели на захватывающий спектакль. Не обращая внимания ни на какие препятствия, незнакомец в несколько прыжков преодолевал всю Длинную Галерею, выделывая такие сальто и кульбиты, что мальчики только разинули рты от удивления. Представление закончилось высоким сложным прыжком, после чего незнакомец приземлился

на одно колено перед братьями.

— Вот так я всегда заканчивал свои номера, — сказал он. — Когда я выступал для Фрэнсиса и Кэтрин.

— Кого?

— Фрэнсиса и Кэтрин Уэстон. Они жили здесь давным-давно.

— О! — воскликнул Чарльз, не знавший об истории Саттона почти ничего, кроме того, что этот замок когда-то достался в наследство его прадедушке. — А ты тоже жил здесь?

— Я до сих пор тут живу, — ответил незнакомец, улыбаясь, как разрезанная тыква, — в своем роде.

— А мы тебя раньше не видели, — рискнул вмешаться Фредерик.

— Немногим удавалось увидеть меня. Иногда меня слышат, когда я тут брожу.

От этих слов мальчики пришли в легкое замешательство, а незнакомец добавил:

— Но я захотел устроить для вас представление: ведь сегодня Рождество, и все такое… А теперь, думаю, лучше вернуться в свои постельки. Уже поздно, и очень холодно.

Действительно, было холодно, хотя мальчики не обращали на это внимания, восхищаясь незнакомцем.

— Да, мы пойдем, — сказал Чарльз. — Спасибо тебе… а как, ты сказал, тебя зовут?

— Я не говорил, мой юный сэр. Я ничего не говорил. Ну, спокойной вам ночи, — незнакомец низко поклонился.

— Спокойной ночи.

Мальчики встали и двинулись к лестнице, то и дело оглядываясь. Незнакомец стоял и смотрел на них с улыбкой, но когда они добрались до ступенек и повернулись, чтобы помахать ему рукой на прощание, он уже исчез.

— Интересно, как он ушел… — пробормотал Фредерик.

— В дальнем конце часовни есть еще один выход.

— А! Правда, было здорово? Интересно, кто он такой? Настоящий акробат, правда?

— Да. Жалко только, что он помешал.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, просто никакой призрак не появится, пока он тут бродит.

— Верно. Ну ладно. Увидимся утром.

— Да. Спокойной ночи, Фредерик.

— Спокойной ночи, Чарльз.

И мальчики разошлись по своим спальням.

Вслед за Рождеством пришла зима, оказавшаяся такой суровой, что, казалось, вся Европа вернулась в ледниковый период. Огромные залы замка невозможно было прогреть никакими каминами. Но нигде, наверное, не было так холодно, как в крепости Карлсбурга. По ночам Джон Джозеф и Горация лежали на своей узкой койке не раздеваясь и прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться, а собака лежала у них в ногах. Они часто просыпались, дрожа от холода, и единственное, что согревало их, — это любовь.

Впрочем, любовь эта одно время оставалась исключительно платонической, поскольку с начала февраля в их комнату поместили старого австрийского солдата. Однако затем старик умер от воспаления легких, и Джон Джозеф с Горацией, раздевшись настолько, насколько позволял холод, смогли наконец насладиться изъявлениями любви.

Однажды, ранним утром, когда они, наконец, выпустили друг друга из объятий и слегка задремали, утомившись за ночь, раздался скрежет дверного засова. Но вместо нового пленника на пороге стоял стражник. Он широко ухмыльнулся и произнес по-немецки: