Солдат удачи
Шрифт:
Горация сделала еще одну попытку:
— Но почему, сэр?
— Намерение вашего покойного мужа совершенно понятно, — он ни разу не назвал Джона Джозефа по имени. — Он хотел, чтобы в случае его смерти вы остались жить в замке Саттон и управляли бы им, как должно. Лично мне кажется, если говорить откровенно, что вы, леди Горация, постоянно пренебрегаете его последней волей. Но именно в этом отношении я, как законный наследник, имею больше прав, чем вы, и собираюсь настаивать на своих правах.
Он победоносно фыркнул, и Горации неудержимо захотелось дать ему пощечину. Она уже была готова пересказать
— Думайте что хотите, мистер Монингтон. У меня есть личные причины, по которым я не желаю жить в замке Саттон… и личные причины, по которым я хочу избавиться от поместья.
Он снова фыркнул и покраснел, как индийский рубин.
— Неужели! — из его рта брызнули капельки слюны. — Неужели вы верите во все эти россказни о проклятии? Я-то думал, что женщина вашего происхождения должна быть разумнее. Ну, в таком случае, что говорить о женских капризах!
Горация сердито взглянула в его слезящиеся глазки.
— Так знайте, что я действительно верю в эту легенду, и… хотя я не намерена обсуждать это с вами… Джон Джозеф в нее тоже верил. Он всю свою жизнь старался уехать как можно дальше от поместья. Вы были со мной откровенны, так вот, я тоже буду откровенна. Хотя в деле продажи замка вы и можете мне помешать, но где я буду жить — не ваше дело. Итак, мистер Монингтон, я желаю вам всего хорошего и сообщаю, что намерена остаться здесь, в Лимингтоне, а в поместье по-прежнему будут жить моя мать и отчим, — произнесла она.
Лицо старика застыло, превратившись в злобную маску, он даже зашипел. Но в следующий момент он овладел собой и спокойно спросил:
— Вы знакомы с кузеном вашего покойного мужа? С моим племянником Фрэнсисом Сэлвином?
Горация непонимающе взглянула на него и ответила:
— Конечно. Я прекрасно знаю его и его семью. А что?
— Я хотел пригласить его в Сарнсфилд Корт — и вас тоже. Так что, как вы видите, у меня есть наследник, Горация. И Саттон перейдет в его руки.
Никакого разумного ответа Горации в голову не пришло, и она просто воскликнула: «О!»
Мистер Монингтон продолжал говорить уже совершенно спокойным тоном и смотрел на Горацию почти дружелюбно:
— В таком случае, я попрошу мою жену прислать вам приглашение. Можете на это рассчитывать. Всего доброго, Горация.
И, неуклюже поклонившись, Томас Монингтон удалился, а Горация смотрела ему вслед и пыталась сообразить, что же означает эта странная перемена в его поведении. Возможно, он подумал, что кузен Фрэнсис сможет смягчить удар, который испытала Горация, обнаружив, что ее план продажи поместья провалился.
Горация вздохнула, покачала головой и, взяв два поводка, позвала Лули и Портера — щенка терьера, которого воспитал для нее Фрэнсис Сэлвин. Накинув на плечи шаль, она вышла во двор.
Стоял май, и в воздухе кружились цветочные лепестки. Теплый западный ветер обрывал цветы с ветвей и целыми тучами осыпал их на землю. В дуновении ветерка слышались шепоты и звуки близящегося лета, жужжание пчел и дальний голос кукушки.
Настроение Горации,
Но одна мысль для нее оставалась совершенно невыносимой. Она понимала, что прошло уже очень много времени с тех пор, как состоялась поминальная служба по Джекдо, что с тех пор о нем так и не было никаких известий и что, скорее всего, тогда в церкви у нее была галлюцинация, вызванная успокоительным лекарством.
Она могла бы поклясться, что в последнюю секунду перед тем, как она потеряла сознание, с ней говорил дух Джона Джозефа. Но она ошиблась. Джекдо был мертв, и она его больше никогда не увидит.
Впрочем, мужского общества ей вполне хватало. Мистер Колкьюхоун — английский консул в Бухаресте, освободивший ее из плена, — нанес ей визит в Лимингтон и стал заходить в гости. А затем, когда прошел год со дня смерти Джона Джозефа, он явился к Горации, протер свой монокль, упал на одно колено перед ней и признался, что влюбился в нее с первого взгляда, несмотря на то, что вокруг было так ужасно и рядом с ней стоял капитан.
— Вы — самая красивая женщина на свете, — сказал он.
Естественно, Горация ему отказала. Правда, мистер Колкьюхоун был слеплен из хорошего дипломатического теста, и в декабре он вернулся, чтобы возобновить ухаживания. Но его ожидал большой удар: придя к Горации, он застал у нее кузена Фрэнсиса Сэлвина, который решил навестить сестру на Рождество. Мистер Колкьюхоун решил, что у него есть более счастливый соперник, и отказался от своих намерений.
Вдова не смогла сдержать смеха, когда получила письмо от мистера Колкьюхоуна. То, что кузена Фрэнсиса можно было воспринять всерьез, показалось ей невероятно смешным. Не то чтобы он был уродлив (хотя немного похудеть ему бы не мешало), просто это был эдакий бодрячок и рубаха-парень — абсолютное воплощение английского сельского джентльмена. Он почти ни о чем не говорил, кроме соколиной охоты, бакланов и других птиц (в которых он превосходно разбирался) и охоты как таковой. Каждый раз, беседуя с Горацией, он упоминал, что возвращается с очередной охоты — на лисиц, на кабана, на дичь.
Но Горации это нравилось. Он был добрым, дружелюбным и даже в чем-то талантливым. Он набросал портрет Лули — очень похожий на толстенькую жизнерадостную собачонку, в которую она снова превратилась, когда тяготы военного времени остались позади. Он вообще любил рисовать собак.
По своей странной смеси увлечений — завзятый спортсмен, птицелов и художник-любитель, — он чем-то напоминал Горации ученого медведя, который ловит рыбу лапой, пляшет, чтобы повеселить ребятишек, и греется на солнышке, лежа на спине. Кроме того, он совершенно не интересовался дамами, и создавалось впечатление, что этому медведю совершенно не нужна спутница жизни.