Солдат удачи

Лампитт Дина

— Может быть, мы смогли бы дать объявление в «Таймс»: «Вдовец и две его взрослые падчерицы примут предложения о вступлении в брак от респектабельных людей, желающих поселиться в проклятом замке в Суррее. Прошлые брачные связи не имеют значения».

Мистер Хикс изумленно взглянул на нее:

— Ты ведь не всерьез это говоришь, Горация?

— Нет, не всерьез. Но, Элджи…

— Что?

— Если кто-то из нас троих все же сумеет найти такого человека, с которым захочет соединить свою жизнь, у нас будет возможность добиваться

свадьбы?

Мистер Хикс виновато посмотрел на Горацию:

— Я чувствую, что стою на дороге у вас с Идой Энн. Я уже говорил вам, что не держу вас здесь. Не стоит беспокоиться о своем старом отчиме. Я буду вполне счастлив здесь и сам по себе.

Горри подошла к нему и села к нему на колени.

— Нет, не будешь. Ты похож на побитую собаку. Но, Элджи, дорогой, ты не думал о том, чтобы предоставить жить в Саттоне кому-нибудь другому? Тогда мы смогли бы уехать все вместе и жить гораздо веселее, — сказала она.

— Обещаю тебе, что скоро подумаю об этом — как только оправлюсь от потери твоей матери.

Выйдя из комнаты, Горация обнаружила, что под дверью стоит сестра: она собиралась войти, но остановилась и подслушивала через замочную скважину.

— Старый эгоист. Он пытается нас здесь удержать. И я думаю, что ты тоже эгоистка, Горация, — зло проговорила Ида Энн.

— Я? О, Боже, почему?

— Потому что ты не хочешь уехать отсюда. В этом году мне исполнится двадцать восемь лет, и если ты мне не поможешь, у меня не останется никакой надежды.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы ты согласилась уехать отсюда вместе со мной… я ведь не могу устроиться совсем одна, это просто не принято… то, возможно, мне представился бы удобный случай. Но пока мы торчим в этой чертовой дыре, я скорее научусь летать по воздуху, чем встречу жениха. Мне кажется, это просто подло с твоей стороны.

Обычно подобные взрывы, которыми время от времени разражалась Ида Энн, Горация пропускала мимо ушей. Но на сей раз Горация, измученная жаждой любви и мыслями о ребенке, разразилась рыданиями, бросилась через Большой Зал, вверх по Западной Лестнице и ворвалась в одну из спален для гостей. Здесь она рухнула на кровать и долго-долго рыдала.

Это была одна из самых маленьких комнат в замке, довольно темная и казавшаяся еще меньше оттого, что в ней стоял огромный гардероб красного дерева, средняя дверца которого была чуть приоткрыта и представляла собой целиком высокое зеркало в человеческий рост. Когда Горация, наконец, успокоилась, вытерла глаза рукавом и заглянула в зеркало, она увидела свое отражение. Облако рассыпавшихся волос клубилось вокруг шеи, прекрасная грудь, мокрая от бурных слез, вернула свое былое великолепие. А потом Горация увидела Джона Джозефа. Он стоял в гардеробе и с улыбкой глядел на нее.

Горация слышала прежде выражение «не чуя под собой ног», но лишь теперь она полностью поняла его смысл, когда рванулась к гардеробу и распахнула дверцу. Естественно, Джона Джозефа за ней не оказалось.

Это была всего лишь его военная форма — синяя, со сверкающими пуговицами, — она висела там с тех пор, как он оставил ее в замке Саттон.

Горация порывисто прижала к себе мундир. Ее окутал незабываемый запах, который она никогда бы не перепутала ни с каким другим.

— О, дорогой мой, — проговорила она, закрыв глаза и прижавшись лицом к груди мундира. — Почему тебе было суждено умереть? Почему ты оставил меня одну?

И тут внезапно, не открывая глаз, Горация поняла, что держит в объятиях не просто мундир, когда-то забытый в платяном шкафу. Она чувствовала, что он полон жизни и тепла, что ее обнимают крепкие руки, что губы Джона Джозефа щекочут ее ухо, произнося: «Прощай, любовь моя. Теперь я покидаю тебя».

Не осмеливаясь взглянуть, Горация спросила:

— Почему, почему? Я должна остаться совсем одна?

— Мы оба должны идти вперед, — произнес тихий голос. — Верь, Горация. Когда ты услышишь, как смеется Жиль, это будет знаком.

И все исчезло. Горация снова сжимала в объятиях лишь мундир. Джон Джозеф Уэбб Уэстон ушел из ее жизни навсегда. И она осталась одна. Она стояла у платяного шкафа и растерянно смотрела на сгущающиеся сумерки.

Над землей разливалась апрельская песня: белые птицы кружились в небесах, ромашки возносили ввысь золотые алтарные чаши, деревья оделись роскошной блестящей зеленью, а среди листвы прятался сам Зеленый Человек — воплощение Весны, которого легенды прозвали Робин Гудом.

Почтовый пароход, державший путь в Дувр из Кале, появился из легкого тумана, и изумленные пассажиры смотрели на двойную радугу, повисшую над прибрежными скалами.

— Это, должно быть, знак, — произнесла веселая девушка, обнимавшая такого же веселого малыша; печально было лишь отсутствие мужа.

— Да, — отозвался мужчина, стоявший рядом с ней у поручней. — Так и есть. Если загадать желание, оно должно исполниться.

Девушка с любопытством посмотрела на своего собеседника, задержавшись взглядом на его роскошной темной шевелюре с небольшой проседью, на сверкающих темных глазах, окруженных сеточкой морщин, но не утративших юного блеска, на обветренной коже. Должно быть, ему шел уже четвертый десяток, — но до сих пор он был весьма привлекателен.

Так что девушка кокетливо улыбнулась ему и спросила:

— Вы долго не были в Англии?

— Слишком долго, — ответил он. — Но больше я не повторю этой ошибки. Благодарение Богу, дни моих странствий подошли к концу.

— Ах, это чудесно, — девушка улыбнулась еще шире. — Наверное, ваши родные соскучились по вам.

— Они считают, что я умер, — ответил он, внезапно погрустнев.

На это веселая пассажирка не нашла такого ответа, который не привел бы к долгому серьезному разговору, а так как малышу понадобилось вытереть носик, да и корабль уже причалил, она ограничилась лишь замечанием: