Солнце мертвых

Шмелев Иван Сергеевич

Пропал и пропал козел. А там и два селезня пропали. Пришел дядя Андрей и сказал с укором:

– Скажите теперь, что и селезней ваших съел. Ну, скажите! Головку вот в балочке нашел, и пуху там!.. Ведь как пробил-то проклятый… весь мозг выклепал!..

Схватилась Марина Семеновна за сердце и три дня лежала, как при смерти. Приходил старичок доктор, что на самом тычке живет, сказал – слабость сердца. За визит съел коржик и пареную грушку.

Пропал и пропал козел. Что – козел, когда люди походя пропадают! Убили доктора и жену на Судакской дороге – золота добивались.

Учителя и жену закололи кинжалами – под Корбеком. И еще – топором зарубили – под городком… И еще… и еще…

Жива душа!

А вот уж и черный Бабуган – закурился, замутился, укрылся сеткой. И нет его. Полили дожди ноября, сырого мутного «джиль-хабэ», когда белки уходят в норы. Размякли, ползут дороги, почернели выцветшие холмы… Будет тепло – порадует земля травкой.

Радуется Тамарка. С утра и до ночи ходит, ходит… размякшие ветки гложет, чуть теплится, вся в буграх. Всюду ее копытца, налитые водой, всюду – выгрыз в коре, на грабе. Ходит одна – живая.

Сиди дома, возле печурки. Сиди – подкладывай. Сиди и сиди – до света. A далеко до света. Смотри в огонь: в огне бывают видения. И слушай, что дождь говорит по крыше: говорит, говорит-бормочет – и все одно: пустота, темно-та… та-та… Позванивает струя в пустом водоеме под мазанкой. И голод мучить устал – уснул. И вот – вспыхнет в печурке, и мысль проснется: а что же утро?.. Не надо, не надо думать… Не надо? А если в ворохе этих сучьев все еще шевелятся порубленные мысли?! Надо закрыть глаза и совать в огонь. Это кусок «змеи» из той балки… – в огонь. Если бы хоть табак… задурить себя, докуриться до сладких снов.

Сидишь у огня и слушаешь: все одно – пустота, темнота… та… та… Застучали ворота… Ветер? Прислушаешься. Все тихо. Бормочет дождь.

А который бы час теперь?.. Темнеет с шести… Десятый?..

И вот, уж не ветром это. Уверенный стук в ворота. Они. Калитка колом подперта… И сами могут. Ну, что же! не все ли равно теперь?.. Пусть – они. Сразу если… готовы! Ворвутся, с матерной руганью… будут тыкать в лицо железом… огня потребуют… а ни лампы, ни спичек нет… Стыдно, руки будут дрожать… Будут расшвыривать наши тряпки… А силы нет…

Стук упорней. Не могут отворить сами?..

– Вот – конец… – говорю я себе. – Сразу все кончится.

Я твердо беру топор, иззубренный топоришко, шаткий. Твердо выхожу на веранду… Откуда сила? Я весь – пружина. Я знаю, что буду делать. Собака боится палки! Я открываю дверь в сад… чернота. И шорох: дождик чуть сеется.

– Кто там?..

– К тебе, козяй!.. ат-пирай!

Татарин?! Зачем… татарин?

– Абайдулин я… от кладбища… от хорошего человека!

Знакомое имя называет. Я отнимаю кол. Широкий татарин в шапке…

– Теперь всем страшно. Крутился в балке… черный ночь, коли глаз… Селям алекюм…

С неба вестник! Старый татарин прислал с корзинкой. Яблоки, грушка-сушка… мука? и бутылка бекмеса!.. За рубаху… Старый татарин прислал подарок. Не долг это, а подарок.

– Тебе прислал. Иди ночью… велел. Там видит, тут видит – неко-рошо… убьют. Иди ночью, лутче. А-а-а… – крутит головой татарин, – смерть пришел…

всей земле.

Табак! в серой бумаге, золотистый табак, душистый, биюкламбатский!

Нет, не это. Не табак, не мука, не грушки… – Небо! Небо пришло из тьмы! Небо, о Господи!.. Старый татарин послал… татарин…

У печурки сидит татарин. Татарин – старый. Постолы его мокры, в глине… и закрутки мокры. Сидит – дымится. Баранья шапка в бисере от дождя. Трудовое лицо сурово, строго, но… человеческое в глазах его. Я беру его за мокрые плечи и пожимаю. Ушли слова. Они не нужны, слова. Дикарь, татарин? Велик Аллах! Жива человеческая душа! жива!!

Он свертывает курить. Курит, поплевывает в огонь. Сидим, молчим. Он умело подсовывает сучья, сидит на корточках.

– Скажи Гафару… старому Гафару… Скажи, Абайдулин… старому татарину Гафару… Аллах!

– Аллах… – говорит в огонь сумрачное коричневое лицо. – У тебя Аллах свой… у нас Аллах мой… Все – Аллах!

– Скажи, Абайдулин… старому Гафару… скажи…

Он докуривает крученку. Курю и я. Не слышно дождя по крыше. Горят в печурке сухие сучья из Глубокой балки – куски солнца. Смотрит в огонь старый Абайдулин. И я смотрю. Смотрим, двое – одно, на солнце. И с нами Бог.

– Пора, – говорит Абайдулин. – Черный ночь.

Я провожаю его за ворота. Его сразу глотает ночь. Слушаю, как чмокают его ноги.

Теперь ничего не страшно. Теперь их нет. Знаю я: с нами Бог! Хоть на один миг с нами. Из темного угла смотрит, из маленьких глаз татарина. Татарин привел Его! Это Он велит дождю сеять, огню – гореть. Вниди и в меня, Господи! Вниди в нас, Господи, в великое горе наше, и освети! Ты солнце вложил в сучок и его отдаешь солнцу… Ты все можешь! Не уходи от нас, Господи, останься. В дожде и в ночи пришел Ты с татарином, по грязи… Пребудь с нами до солнца!

Тянется светлая ночь у печки. Горят жарко дубовые «кутюки». Будут гореть до утра.

Земля стонет

Я никак не могу уснуть. Коснулся души Господь – и убогие стены тесны. Я хочу быть под небом – пусть не видно его за тучами. Ближе к Нему хочу… чуять в ветре Его дыхание, во тьме – Его свет увидеть.

Черная ночь какая! Дождь перестал, тишина глухая; но не крепкая, покойная тишина, как в темные ночи летом, а тревожная, в ожидании… – вот-вот случится!.. Но что же случиться может?.. Я знаю, что после дождя может сорваться ветер, сорвется вдруг. А сейчас даже слышно капанье одиночных капель, и с глубокого низу доплескивает волною море, будто дышит. Слышу даже, как чешется у Вербы собака.

Я тихо иду по саду, выглядываю звезды, вот-вот увижу, – чувствуются они за облаками. Пахнет сырой землей, горною мглою пахнет: сорвется ветер, чуется тугой воздух. Свежая хвоя кедра осыпает лицо дождем… Я затаиваю шаги… болью хватает меня за сердце… Вот он, жуткий, протяжный стон… тянется из далекой балки. И снова – тихо. И снова – тяжкий, глубокий вздох… – кто-то изнемогает в великой муке. Удушаемый вопль покинутого всеми…

Я знаю его, этот тяжкий, щемящий стон. Я слышал его недавно. Он взывает из-под земли, зовет глухо…