Солнце слепых
Шрифт:
Глава 11
Лида ревнивая
После второго курса Федор устроился матросом на катер. К своему дню рождения, 25 июля, он решил загореть как черт, в чем и преуспел. Отмечал его Федор под открытым небом - на берегу реки, в кругу друзей и подружек. Отдых на природе стал в последние годы очень популярен среди горожан всех возрастов и любого общественного положения, и трусы больше не вызывали беспричинного смеха и жеманства у граждан. На пикник собралось человек десять. Только прилегли да присели, словно патриции и турки, как еда с выпивкой сама попрыгала к ним в рот. Когда стали играть в волейбол, к ним примкнули
– Лида!
– кричали ей, пасуя мяч, а Лида за это время успевала охолонуться в воде. Она с хохотом подбегала и, падая, подставляла под мяч маленький твердый кулачок.
– Опа-на!
– кричала она (что означало, видимо, - оп, она!) и очень радовалась, когда мяч улетал в воду или в кусты. Она, как козочка, подпрыгивала на месте.
Пару раз они с Федором бросались за мячом одновременно и, столкнувшись лбами в воде и в кустах, два раза расхохотались.
– Ну и хохотушка же ты!
– сказал Федор.
Потом, когда они набегались, нахохотались, накупались, наелись и свалились под вербой в тени, Федор сказал Лиде:
– И я лежу, от бега задыхаясь, один, в песке. В пылающих глазах еще бежит она - и вся хохочет: хохочут волосы, хохочут ноги, хохочет платье, вздутое от бега...
– Ты чего это?
– спросила Лида.
– Блок.
– А-а...
Возвращались домой уже затемно. Лида все вертелась, перескакивала с одного бока Федора на другой, дергала его то за левую руку, то за правую. Она непрерывно болтала, смеялась, пела песни или подставляла ножку. Ну, егоза, думал он, но не сердился, а расслабленно поглядывал на нее. Эта, точно, перепоет, перепляшет хоть черта!
Когда все стали расходиться по домам, Лида затащила Федора к себе «на чай». И тут же пристала с просьбой рассказать что-нибудь о себе.
– Ну что тебе рассказать? Стихи?
– Нет, о себе расскажи.
– Когда я в первый раз попал в Караибское море...
– Ты был в Караибском море?
– Когда я в первый раз попал в Караибское море в экспедиции Джона Лоувелла, я был простым матросом.
Лида молча глядела на Федора, неторопливо рассказывающего о себе. Она порывалась спросить его о чем-то, но не спросила.
– В Караибском море мы соединились с французской эскадрой под командованием Жана Бонтемпса и бросили якорь возле городка Рио-де-ла-Хача. У Бонтемпса в помощниках ошивался бешеного темперамента француз. С ним у меня было несколько стычек из-за одной красавицы, испанки. Грудь, бедра, все такое, на подъеме. Пираты, глядя на нее, тряслись от страсти. Ду-ду-ду-ду! Тридцать три человека погибли из-за нее на дуэлях! Но она не принадлежала никому! И только мне она позволяла иногда прогуляться с ней душным вечером по набережной Колумбии. Я, понятно, при полном параде, в камзоле и шляпе, она в роскошном черном платье и чудных туфельках. От нас шел жар неутоленных желаний. Поверишь ли, многие пираты салютовали нам палашами и саблями.
– Смотри, я ревнивая, - сказала Лида.
– Почище твоих испанок. Как звали-то ее?
– А черт ее знает, как звали ее. В походе разве до имен?
– Развратник!
– Лида дала Федору подзатыльник.
– Ты же член ВЛКСМ! И что это была за
– О, это была изнеженная красота. Но и недоступная. Она была женой владельца корабля, убитого при стычке, красавица, каких мало. Три раза я дрался из-за нее на дуэли с французом, три раза ранил его, один раз серьезно, но он был живучий, как кошка. Помню, как она произнесла своим глубоким голосом: «Я буду принадлежать достойнейшему!» Она произнесла это по-испански, а затем повторила по-английски и по-французски. Это было перед нашей третьей дуэлью.
– Так она стала твоей любовницей?
– спросила Лида.
– Что, ревнуешь?
– Вот еще, нашел к кому ревновать! К какой-то испанке!
– Красавице, прошу заметить. Страстной и пылкой. Хотя я не мог даже подумать о близости с ней без ее согласия. А его можно было заслужить только подвигами. Она сказала мне: «Стань английским адмиралом! Тогда я буду твоей!»
– И ты стал адмиралом?
– насмешливо спросила Лида.
– Английским?
– Да, стал! Но, увы, она не стала моей! Она к тому времени была уже в Испании.
– Так ты, адмирал, что, с ней ни-ни?
– Это «ни-ни» - не самое интересное в истории наших взаимоотношений.
– Да что же может быть интереснее этого «ни-ни»?
– Ну не помню, не помню, - вздохнул Федор и успокаивающе погладил Лиду.
– Утехи разве вспоминаются когда? Беседы о нравственности - вот что, беседы вспоминаются с наслаждением...
– Утехи, говоришь, не вспоминаются?
– спросила Лида.
– Ну-ка повтори!
– Ни-ни!
– расхохотался Федор от щекотки.
Как-то на семинаре по математике, когда проходили дифференциальное исчисление, Федор задумался над проблемой богатства и бедности. Не задуматься было нельзя, так как всюду только о ней и говорят - в том смысле, что ее больше нет.
Он резонно полагал, что этой проблемы на самом деле нет, и ее придумали люди непонятно зачем. Когда говорят, что Иванов живет в пять раз лучше Сидорова, а Форд в миллион раз лучше Смита, это означает, что одна хорошая жизнь равна пяти плохим, или миллиону. Жизнь - функция, а пять или миллион - всего лишь коэффициенты к ней. Если от жизни взять производную, то есть ее суть, мы получим в каждый текущий момент времени угол, под которым жизнь скользит под уклон. Так вот, угол этот от любой жизни, хорошей или плохой, один и тот же, так как жизнь одна на всех. Значит, не в богатстве или бедности дело, а в чем-то другом. В чем, в константе? Почему это жизнь у всех одна и та же, а константы разные? Когда Островский говорит, что жизнь дается один раз, он ничего не говорит про эти константы. А кто тогда будет мучительно больно переживать за бесцельно прожитые годы, тот, у кого константа единица или у кого она пять, а то и миллион?
Федор имел неосторожность спросить об этом на перемене преподавателя. Тот, улыбаясь, стал объяснять юному философу, что нельзя так вульгарно социальные проблемы сводить к высшей математике. Это делают буржуазные социологи, сказал он, но они все находятся в плену антимарксистских заблуждений и иллюзий, так как с детства живут в обществе с несправедливым классовым устройством, где Форд действительно в миллион раз богаче любого Смита, и все сводят к биологии или неокантианству. А Иванову с Петровым там вообще нет места.