Соловей
Шрифт:
ты он, точно смотритель, обходил парк, всем своим видом давая понять, что в парке кто-то или что-то скрывается. Сейчас, пригнув голову, он крадучись устремился к мосту. Но за переливами Соловья ему было не угнаться.
Семейство сгрудилось на мосту и смотрело на озеро, на фоне неба отпечатались неровные очертания их фигур. Три локтя лежали на высоком парапете, а из-под локтей торчали две головки еще бодрствующих в этот поздний час детей, они карабкались на решетку. Ночь ненадолго сплотила этих людей, они, одинаково вытянув шею и выгнув спину, напряженно всматривались в ту точку озера, откуда
– Мам, – сказал он, потянув мать за локоть, – а я грабителя видел.
Она в это время свободной рукой поправляла свою прическу в стиле «помпадур» и говорила сестре:
– Нет, кто бы мог подумать.
– Думаешь, он понимает?
– Да им нет дела – знай поют, – вмешался муж ее сестры. – Сколько мы их за войну перевидали во Франции! Так поют, что пушек не слышно. Один в кустах схоронился да как начал выводить – мы трое суток заснуть не могли. Этот, видать, большой, откормленный. Не то что мы.
– Кого похоронили, Освальд?
– Схоронился, говорю. Соловей. На ничейной земле.
– А, вон что.
– Мам, а мам…
– Отстань. Послушай лучше.
– Чего?
– Слышишь, что дядя Ос тебе говорит. Это соловей.
– А я думал, война кончилась, – захныкал ребенок.
Мать с шутливой и неуклюжей нежностью медведицы нахлобучила мальчику кепку на лицо, объясняя при этом своей сестре Кэтлин:
– Он огорчен, что не видел прожекторов.
Еще некоторое время она слушала переливы соловья, а потом сказала:
– Как заливается! Подумать только, соловей – в Лондоне Просто удивительно.
– А я, – возразила Кэтлин, – теперь уже ничему не удивляюсь. После всего, что мы пережили. Честно говоря, мне все равно кто поет, лишь бы не сирена выла.
– Мне говорили, что с этого моста слышно, как рычат львы, – сказал дядя Освальд.
– Хочу сирену, – сказала девочка, дерзко нырнув им под локти. Она стала передразнивать соловья, и вся компания, несколько оживившись, засмеялась и, смеясь, двинулась с моста к выходу из неогороженного парка.
Между тем тот, кого мальчик принял за грабителя, по-прежнему оставался в пределах досягаемости соловьиного пения. Он стоял, озираясь вокруг, пытаясь уяснить себе, как реагируют на пение другие. На этой стороне вдоль берега, лицом к озеру, на равном расстоянии друг от друга были расставлены скамейки, отделенные от воды широкой асфальтовой дорожкой: облаченные в густой лиственный покров, скамейки были погружены в непроницаемую мглу. Всматриваясь в темноту, он иногда видел и постоянно чувствовал, что ни одна из скамеек не пустует, и напряженность молчания всякий раз волновала этого беспокойного человека. С тех самых пор, как вокруг парка сняли ограду, он ни на минуту не переставал с тревогой размышлять о возможных последствиях, однако в ночных парках продолжал бывать, как и прежде. Мимо него по дорожке вдоль скамеек страшным призраком пронеслась, опустив голову, огромная собака, силуэт которой отпечатался на серой глади озера. Все это время соловей, ненадолго затихая, продолжал петь.
Вот
– Нет, это уж слишком, – сказала одна другой. – Вот и все. Он, безусловно, улетел.
– Подожди, он и раньше замолкал. Он слушал. Говорят, они умеют слушать.
– Слушать? Соловей слушает? Как странно. И что же он, по-твоему, слышит?
– Понятия не имею, Нейоми.
– В таком случае он не услышит ничего хорошего, – скачала Нейоми. – Впрочем, почему бы и нет? Пусть слушает. Не все же ему беспечно щебетать, раз он стольким может помочь нам.
– Бедняжка! Это наша вина. Мы слышим только самих себя.
– Почему, Мэри?
– Что, Нейоми?
– Нет, ничего. Просто у тебя был такой странный голос. Ты что-то от меня скрываешь?
– Нет, а что? А ты что-нибудь от меня скрываешь?
– Нет, слава богу, ничего.
– Да, – неуверенно сказала Мэри, – очевидно, у нас нет ничего, о чем бы стоило пожалеть, разве пожалеть о том, что у нас ничего нет. Ты это имела в виду, когда говорила, что он стольким может помочь нам?
Соловей теперь запел ближе; он вновь принялся, трель за трелью, завел свою песню: щелк, щелк, щелк.
– Холодает, – сказала Нейоми, подавшись вперед и укутывая колени полами своего светлого пальто. – Может быть, пойдем?
– Да, пора возвращаться.
Они поднялись, и Нейоми решительно изрекла:
– Ко всему прочему, он слишком скоро объявился. Слишком скоро после такой войны. Даже победа была сама по себе слишком тяжким испытанием. А тут еще соловей, не прошло и недели. Самое главное сейчас – быть осмотрительными. Пока не войдешь в привычную колею, лучше вообще ничего не чувствовать. Первым делом нужно все как следует наладить.
– Ты права, совершенно права, – сказала Мэри, оглядываясь на озеро, – но как людям жить без того, к чему они привыкли?
Теперь уже не все освещенные окна были пусты: в проемах застыли фигуры слушателей. Возможно, не до всех доносилось пенье соловья – некоторых влекло к окнам лишь ощущение чего-то происходящего снаружи. Время от времени все тонуло в реве ночного транспорта: машины неслись в Лондон и из Лондона, переключая скорости у светофоров. Их рев перекликался с порывистым многоголосьем людей, не подозревавших о существовании соловья; взявшись за руки, посвистывая и смеясь, они двигались в обход парка на север из пивных и кинотеатров. Они раздражали тех, кто вышел послушать соловья на балконы своих нарядных домов, большая часть которых была до сих пор заколочена. Свет фар выхватывал из тьмы колонны с потрескавшейся штукатуркой, вспыхивали зеркала в давно заброшенных гостиных. В их спертом воздухе вновь роились мучительные воспоминания о бархатных ночах, о венских теориях. Стоящий на одном из таких балконов старый джентльмен, прозорливо определив соловья по первым же звукам, заперся у себя в кабинете, чтобы сесть за письмо, которое завтра же будет в «Таймс».