Соляра
Шрифт:
Миопия. О чем напрасно твердил Платон – и что было услышано камнем: идея способна оказаться под стать своей тени – воплощение возможно, снимите шляпы!
Все очень просто: представьте два идеальных зеркала – идеальных, поскольку коэффициент их поглощения точно равен нулю, и они сами абсолютно (увы, как все в этом примере) параллельны – то есть целятся в невидный глазу, но запросто отыскиваемый в затылочном пространстве геометра полюс – и там пересекаясь, идут в дальнейшее без каких бы то ни было шероховатостей, недоразумений в сведении.
И представьте,
Да нечего.
Вдруг тело исчезает. Взгляд все так же бьется мотыльком меж стекол…
И вот прошло с тех пор… но сколько? Здесь я сбиваюсь с полусчета, полу– поскольку, чтобы сосчитать, необходимо твердо помнить метку, а не ловить ее мерцание – и там и сям, в растерянности шаря по сознанию.
Теперь я живу только из инстинкта самосохранения. Со смешанным выражением страха и любопытства внутри. Страха перед возможностью поглядеться в зеркало этого города: случайный взгляд на витрину и вдруг – рикошетом бьет ворох обрывков света: пронесшийся автобус воздушной волною рева задел стеклянную мембрану, размешал и унес: струйки марева над асфальтом, опрокинувшиеся карнизы, окна, соринку солнечного зайчика от невидимого осколка, выставленные из лавки, перекипевшие мусором баки…
Зеркальная волна, несомая колышущимся дрязгом, с натугой ввинчивается в прозрачность, отбиваясь от разбросанных автобусом отрывков улицы, фронтонов, клочков розовых облаков олеандров. И наконец, разбитый калейдоскоп памяти об этом городе оказывается собран после тщательного наведения резкости жизни – в прицеле памяти.
Но ничего о себе, ничего, кроме, может быть, пустого места себя – неловкости, по следам которой струйки марева сейчас и змеятся прозрачно к троллейбусным проводам…
Апельсиновое утро. Кража. Я проснулась в том месте, где Глеб плавно вытягивает у меня из-под сна подушку и говорит: «Пора!»
Теплые пряди лучей на щеке, нагретая негой уютность ладоней, внезапная яркость пробуждения в предвосхищении приключения: мы идем искать прадедушкин клад!
Захватывающая дух огромность окна; накипь зари над карнизом дома напротив…
Фильтры вышли все, и под кофейную гущу подкладывается втрое сложенная салфетка: в результате готовится настой из «арабики» и целлюлозы.
Глеб уже готов и одет и с напряжением следит мое медленное кружение: сначала в поисках тапочек – в путанице пижамы на пути в ванную, затем и в кухне – с зависанием взгляда в мягкой, вязкой линзе медово-осеннего утра, в никелированном отражении этого взгляда, возвращенного полным, сытым нашими снами – оттого и влажным – хрусталиком солнца.
Сейчас оно, как «ячмень», разбухает созревшей охрой в переплете спросонья туманного зрения: отражение, впрочем, вскоре уносится жестом руки, потянувшейся за рафинадом…
Для меня такое медленное слежение взгляда за его собственным возрождением из сна – неизбежно: в случае особенно раннего пробуждения меня завораживает, не спросясь, мое длительное внимание к происхождению существенности реального мира, выпадающей медленным сложным осадком из легкой взвеси сновидений, равно будь то тина кошмара или цветочный вальс пенящейся лепестками неги…
(Мне однажды подумалось, что это явление чем-то схоже с обрядом лечения испуга: со мною был случай в детстве –
Ну да, меня свезли на воды, и затем пол-лета я барахталась в санаторном «лягушатнике» в Евпатории – глотала взбитый воздух в удушающем анисом лечебном коктейле, до мушек в глазу читала…
Как привезли домой, повели к знахарке. Та поставила мне на голову миску с водой, пошептала, и я проснулась.)
…А затем и в прихожей: нужен ли свитер или достаточно будет надеть ветровку, – и вновь замедление: Глеб мучительно морщится: ворох тряпок второпях теребится безрезультатно и вредно, – срываются вещи, ложатся в беспорядке на пол…
– Держи свою палку, вот ведь как кстати она отыскалась! – Ну, теперь сторожевым шавкам в этот раз достанется на орехи.
И вот – отвергнув свитер и не найдя ветровку, надевает Глеба плащ, подвернув до локтя рукава:
– Наконец-то…
Глава XIV. Гости
Масштаб. Сегодня Глеб проснулся с трудом и, находясь в некоторой неге и потягиваясь, обнаружил, что у него гости.
Дотянуться до сладкого зевка ему так и не удалось: сраженный внезапным присутствием, он судорожно оглянулся в окно, удостоверяясь в своем местонахождении.
Было уже светло, и слабый шлейф мутного света, изгибаясь, струился до пола – по нему расползался медленными студенистыми складками.
Ничего спасительного в слепом окне – и под ним – не обнаружилось, и пришлось снова вернуться взглядом к гостю.
Это было нечто, которое, уютно устроившись у него на животе поверх одеяла, мирно почесывалось, время от времени взглядывая в его лицо. Деловитая умиротворенность, с которой существо занималось своим утренним туалетом, несколько притупило острие ужаса, чьим внезапным источником оно происходило в своей непосредственной близи.
Это дало возможность рассмотреть подробности.
Размером с кошку, нечто имело прижатые, устремленные к загривку ушки. Комочек тельца был неровно покрыт коричневой, потертой в выпуклых местах шерсткой. Существо порывисто водило по ней мохнатыми лапками с кожаными, сморщенными, как у младенца, ладошками.
Всмотревшись в подвижное личико миниатюрной головки, Глеб потрясенно узнал точную уменьшенную копию лица своего брата.
Последнее обстоятельство было настолько чрезвычайным, что даже возбудило в нем интерес, – и когда таковой потеснил немоту испуга и сердце осторожно начало вновь проталкивать душу к яви, Глеб попробовал с этим существом заговорить.