Сомбреро
Шрифт:
– Ну, хлопче, ну! Я тебе кинусь! Я тебе... Я тебя только для проформы, а уж кинешься в море - я тебя тогда!
– Братцы! Он меня еще пороть хочет!
– Не бойся, дудка, не дадим!.. Чепурной, брось манеру линек в кармане носить!
– Братцы, отымите у него линек, - посоветовал Фалалей.
Чепурной сам смотал линек в комок и вышвырнул за борт, в открытый полупортик.
Команда угомонилась, но по вздохам и шепоту было слышно, что многие не спят. Фалалей прислушивался к шороху волн за бортом,
– Захрюкал кабан!
– громко сказал Фалалей.
Никто не отозвался.
В кают-компании, за трубкой после ужина, офицерская молодежь, утомленная бестолковым днем, вяло отозвалась на предложение Бодиско обсудить поступок командира.
– Нас послали сюда на плохое дело. Он разлакомится, пожалуй: палки введет...
– Полно, Бодиско! Ты из мухи делаешь слона, - устало махнув рукой, сказал Бестужев.
Офицеры разошлись по своим каютам.
Мичман Беляев беспечно и крепко спал в своей каюте, забыв задвинуть засов. Лейтенант Бестужев вошел в каюту, зажег свечу и принялся трясти Беляева:
– Сашенька, беда! Вставай! Фалалей пропал!
– Фу-ты! Что за вздор!
– Вставай же, говорю! Надо доложить капитану.
Беляев поспешно оделся.
На палубе, куда они с Бестужевым вышли, их ждал Чепурной. Он всхлипывал:
– Так я же его только для проформы постегал! А он - в море! Свою шляпу ловить. Боже ж мой! Христианина будут есть чужие раки...
Беляев прикрикнул на боцмана:
– Что за галиматья! Ты видел, что он кинулся в воду?
– Ни!
– Так и не болтай вздора! Малютка не таков, чтобы топиться. Бодиско, доложи Николаю Алексеичу. Я не могу сам явиться - я арестован...
Козин еще не спал, занося при свете восковой свечи в свой журнал события дня. Капитан приказал осторожно, не тревожа команды, обыскать фрегат. Оказалось, что вместе с Фалалеем пропали его флейта и сумка.
– Морскому царю теперь играет наш хлопчик!
– горестно воскликнул Чепурной.
– Молчать, боцман!
– грозно крикнул капитан.
– Где ты видел, чтобы матрос российского флота топился? Он сбежал. Эти канальи всё вертелись до ночи около фрегата...
Козин выслал боцмана, вернул Беляеву кортик и сказал:
– Сашенька, прости меня, я переборщил...
– Я не сержусь, Николай Алексеич, но что же нам делать!
– Спусти вельбот, бери людей. Отправляйся немедля и обыщи лодки инсургентов*. Я заметил, что они стоят близ купеческой стенки.
_______________
* И н с у р г е н т ы - повстанцы.
– Помилуйте, Николай Алексеич, ночь! Нас могут встретить выстрелами...
– Ничего. Лорд Чатам их держит в строгости. Не бойся.
– Я не боюсь, но насколько это удобно для нашего флага?
– Мичман Беляев, прошу
– Повинуюсь! Но...
– Никаких "но"!
Спустили шлюпку. Беляев сел за руль. Шлюпка отплыла... На "Проворном", как ни старались все делать в тишине, перебудили всю команду. Никто не спал, все ждали возвращения шлюпки.
Когда на всех кораблях в порту враздробь пробили полуночные склянки, шлюпка вернулась ни с чем. Инсургенты, не противясь обыску, сами засветили фонари. Ни на одной из лодок Фалалея не нашлось.
Первым у трапа Беляева встретил боцман Чепурной. В руках у него мичман сразу разглядел при свете фонаря новокупленную шляпу Фалалея.
– Так он на корабле?
– воскликнул мичман.
– Ни!
– Откуда же шляпа?
– Да бис его знает! Ребята позвали меня на палубу, говорят: "Дивись!" Смотрю - и верно: испанская шляпа на крюке висит.
– Чудеса!
Бодиско, сменяясь с вахты, приказал вахтенным зорко следить и не подпускать к фрегату лодки. Уже рассветало...
Козину показали шляпу Фалалея. Он повертел ее в руках, поправляя покоробленные от воды, еще сырые края.
– Ну конечно, он на корабле!
– заключил Козин.
– Где-нибудь спрятался, негодяй, и смеется над нами.
– Но откуда же шляпа, Николай Алексеич?
– Шляпа?
– Да, шляпа. Вы выкинули ее за борт... Но...
– Мичман Беляев!
– Да, капитан!
– Шляпу мог кто-нибудь выловить, ну... высушить и... ну... подкинуть на палубу... Оставьте шляпу мне и ступайте спать! Надо наконец людям дать покой. Я знаю, он завтра вылезет сам из какой-нибудь щели.
– Уж тогда я его...
– прошептал боцман.
– Уж тогда я его... Уж не для проформы!
Пчельник
Ночь была свежая. Когда лодка инсургентов вышла из бухты Гибралтара, ее качнула крутая волна. В море было светлее, чем в порту, заставленном с трех сторон горами. Фалалей удивился, что красный днем парус на рейде был чернее ночи, а тут, в море, казался белым - белей воды и неба.
Флейтщик дрожал, но не от холода и не от страха, а оттого, что его судьба решалась - он не знал, что еще будет с ним.
К мальчику склонилась голова, повязанная платком, крепкая рука легла на его плечо. Испанец накинул ему на плечи плащ и мягко повалил его на дно лодки, укрывая от прохладного ветра и теплых брызг морской воды.
Фалалею стало тепло и хорошо; он лег навзничь и смотрел вверх. Над ним с шумом проносилось крыло паруса при поворотах - лодка лавировала. В разрыве облаков сверкнула синяя звезда. Фалалей думал о своем корабле и злобно шептал:
– Поплачете обо мне еще!
Заплакал сам и в слезах забылся крепким сном.