Сон №9
Шрифт:
Джон принимает позу мыслителя.
– Я никогда этого не знал.
– Мы беспомощно смеемся.
– Но ведь ты ее написал!
– Нет, Эйдзи, я никогда…– Он смахивает с глаз слезы.– Это она меня написала!
В эту секунду Дои приподнимает полотнище, закрывающее вход в палатку, и вручает нам пиццу. Открываем коробку – в ней лежит прессованная марихуана. Дама с фотографиями – похоже, что мы у нее в гостях,– достает нож для пирогов с отполированным черепом горностая на рукоятке. Всем достается по тонкому ломтику – на вкус это как зеленый чай.
– Какую песню Джона ты любишь
Я вдруг понимаю, что Дама с фотографиями – это Кодзуэ Ямая, работающая под прикрытием,– нам всем становится очень смешно.
– «Сон номер девять» [147] ,– отвечаю я.– Это настоящий шедевр.
Джону нравится мой ответ, и он изображает жестами индийского божка, напевая «Ah, bowakama pousse pousse». Даже дельфин из прозрачного пластика перед научным музеем посмеивается. Мои легкие наполняются смехом, мне становится действительно трудно дышать.
147
Песня из альбома «Walls and Bridges» (1974).
– Дело в том,– продолжает Джон,– что «Сон номер девять» произошел от «Норвежского леса». И там и там рассказывается о привидениях. «Она» в «Норвежском лесу» проклинает тебя, обрекая на одиночество. «Две души, танцующие так странно» в «Сне номер девять» даруют благословенную гармонию. Но люди предпочитают одиночество, а не гармонию.
– А что означает это название?
– Девятый сон начинается всякий раз, когда что-нибудь заканчивается.
Появляется какой-то разъяренный гуру:
– Почему ты забросил поиски нирваны?
– Если ты такой глубокий мыслитель,– фыркает Джон,– сам знаешь, почему!
Я смеюсь с таким надрывом, что…
– Я просыпаюсь. И вижу свою мать в дверях чайного домика.
Аи выключает музыку.
– Ты проснулся от смеха? Что она подумала?
– Потом она призналась, что подумала, будто у меня припадок. А еще позже она сказала, что Андзю часто смеялась во сне, когда была совсем маленькая.
– Вы долго говорили?
– Три часа. Пока не спала жара. Я только что вернулся в Миядзаки.
– И ни ты, ни она не испытывали особой неловкости?
– Не знаю… Мы будто заключили молчаливое соглашение. Она отбросила роль матери, а я отбросил роль сына.
– Судя по твоим рассказам, вы и раньше не играли эти роли.
– Это так. Я хочу сказать, что я согласился не судить ее как «Мать», а она согласилась не сравнивать меня с образцом «Сына».
– И… как вы поладили?
– Я думаю, мы можем стать, э-э, в каком-то смысле…
– Друзьями?
– Не буду притворяться, что праздник любви и мира в самом разгаре. Мы словно шли по минному полю, избегая касаться взрывоопасных тем, на которые когда-нибудь нам все же придется поговорить. Но… Она мне почти понравилась. Она – живой человек. Настоящая женщина.
– Даже я могла бы тебе это сказать.
– Я знаю, но я всегда думал о ней как о журнальном персонаже, который делает то-то и то-то, но который никогда ничего не чувствует. А сегодня я увидел в ней женщину, которой уже за сорок и у которой была не
– А этот гостиничный магнат из Нагано там был?
– Он приезжает раз в две недели, на выходные, сегодня его не было. Но я обещал, что приеду еще раз, в следующую субботу.
– Здорово. Убедись, что у него благородные намерения. А как же твой настоящий отец?
– Это была одна из взрывоопасных тем. Может, как-нибудь в другой раз. Она спросила, понравилось ли мне в Токио и много ли у меня друзей. Я похвастался, что одна моя подруга – гениальная пианистка.
– Ну просто клуб для элиты. Где ты будешь ночевать?
– Доктор Судзуки предложила разложить футон где-нибудь в уголке, но я сяду на поезд до Кагосимы и остановлюсь у дяди.
– У дяди Толстосума, так? А завтра утром сядешь на паром до Якусимы и навестишь могилу своей сестры?
– Откуда ты знаешь?
По киноэкрану неба несется поток торопливых облаков.
– Я, знаешь ли, действительно слушаю тебя, когда ты рассказываешь про Андзю. И про свои сны. У меня идеальный слух.
Заскучавший горизонт широко зевает. Эта береговая полоса, что скрывается под водой при каждом приливе, тянется до самого моря Хюга-Нада к югу от пролива Бунго, куда плыл мой двоюродный дед в своем последнем путешествии на борту «1-333». Если бы существовал бинокль, достаточно мощный, чтобы поймать в фокус сороковые годы, мы могли бы помахать друг другу рукой. Может быть, он мне тоже приснится. Может быть, время и есть та сила, которая отводит каждому моменту реальности свое место, но сны не подчиняются его правилам. До меня доносится запах осенних фруктов.
– Боже, как тесен мир,– говорит госпожа Хурма.– Здравствуй, еще раз. Можно присесть?
– Конечно.– Я закидываю рюкзак на багажную полку.
Она садится осторожно, будто боится поставить себе синяк.
– Тебе понравилась моя хурма?
– Э-э, она была очень вкусной. Спасибо. А как вам мой сон?
– Бывали и получше.– Странная старуха вынимает свое вязанье.
– Можно спросить, что вы делаете со снами, которые, э-э, собираете?
– А что ты делаешь с хурмой?
– Я ее ем.
– Старухам тоже нужно чем-то питаться.
Я жду объяснения, но госпожа Хурма ничего не объясняет. Мимо проносятся атомная электростанция, фрегат на якоре, одинокий серфингист. Мне кажется, что вежливость обязывает поддержать разговор.
– Вы едете в Кагосиму?
– Просто в ту сторону.
– Собираетесь навестить родственников?
– Я еду на конференцию.
Я жду, что она скажет мне, на какую конференцию можно ехать, когда тебе восемьдесят один год,– по выращиванию фруктов? по рукоделию? – но она поглощена вязанием. Я думаю о распаде атомов.