Сон №9
Шрифт:
В нее входят более шести тысяч человек. Я добилась того, что меня представили ее лидерам, я даже получала приглашения на свадьбы их детей. Я начала работать на них как частный детектив. Положение «почти своего человека» давало мне более широкий доступ к их секретам и отводило подозрения.
Моего сына убили, чтобы продать его органы чрезвычайно богатым отчаявшимся родителям из японской элиты. Внутренний рынок приносит самые большие доходы, потому что заинтересованные родители заплатят любые деньги за чистые органы, но экспорт в Восточную Азию, Северную Америку и Россию тоже очень велик. Это судьба детей женщин, которых держат в борделях, а иногда и их самих. На диске, который я вложила в этот конверт, записаны имена,
Завтра второе октября. В этот день я решила публично заявить о себе. Я передам эти сведения своим людям в полиции и средствах массовой информации. Случится одно из двух: или средства массовой информации поднимут шум и политическую и общественную жизнь Японии потрясет страшный скандал, волны которого прокатятся от больниц Кюсю до здания парламента; или меня убьют те, кого я так хочу разоблачить. В последнем случае копии диска и это письмо будут отправлены тем, кого я выбрала по самым разным причинам.
Поймите: вы держите в руках письмо мертвой женщины. Моя месть людям, которые похищают женщин и детей, чтобы вырезать у них органы, провалилась. Моя надежда и дело всей моей жизни теперь в ваших руках. Действуйте с широко открытыми глазами, так, как велит вам ваша совесть. Я не могу давать вам советов – моя отчаянная попытка уже провалилась. Якудза – это государство в девять тысяч раз сильнее нашего. Если вы просто пойдете в полицию, вы добьетесь только некролога. У вас в руках козырная карта для очень опасной игры, играть в которую вы не собирались. Но ради успокоения души моего сына Эйдзи Матани, которого убили эти люди, и душ других бесчисленных жертв, прошлых, настоящих и будущих, я заклинаю вас действовать.
Пожалуйста.
Кодзуэ Ямал
Почему я? У нас с ее сыном одно и то же имя, из одинаковых иероглифов: «эй» – волшебство, «дзи» – земля. Я никогда раньше не сталкивался с таким сочетанием, но не может быть, чтобы Кодзуэ Ямая включила меня в список своих доверенных лиц только из-за этого совпадения. В поисках ключа я переключаю память на нашу первую встречу, но не нахожу ничего.
И нет никакого способа это выяснить.
Я кричу вниз:
– Матико? Сегодня в газетах есть какие-нибудь громкие сообщения?
– Что? – говорит Матико.– Ты хочешь сказать, что ничего не слышал?
– О чем?
Матико читает заголовок на первой странице:
– «ПРИСТУП ОТКРОВЕННОСТИ ВЛИЯТЕЛЬНОГО ПОЛИТИКА: «Я НЕ БЕРУ ВЗЯТОК!» ЧЕСТНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ МИНИСТРА ПОТРЯСЛО ЕГО КОЛЛЕГ!»
Выдавливаю улыбку и закрываю дверь. Итак, Кодзуэ Ямая тоже мертва. Меня охватывает жалость к этой женщине с израненной душой, которая навестила меня, когда я гостил в обители сказок. Но ввязываться в это дело глупо. Хранить этот диск у себя – самоубийство. Я кладу его в тот уголок своего жилища, куда заглядываю реже всего, в коробку с презервативами под кучей носков – пусть полежит там, пока я не придумаю, как поступить. Если ни сегодня, ни завтра мне в голову не придет стоящего решения, лучше всего будет бросить его в реку и надеяться, что другой адресат окажется мудрее и храбрее меня. От волнения я представляю, как мы все выстроились в ряд на мосту и выбрасываем свои диски, охваченные одинаковым приступом трусости. Я меняю воду для Кошки, включаю свой вентилятор, разворачиваю футон и пытаюсь уснуть. Несмотря на то что я не спал уже двадцать часов, госпожа Ямая не выходит у меня из головы. Похоже, мне предстоит роковая неделя, я уже ощущаю ее железную хватку. Глухие удары пульса. Негнущееся копье разит непробиваемый щит.
Прихожу на работу, когда вторник испускает последний вздох. К тому моменту, когда я надеваю поварской фартук и белую бандану,
– На филиппинском, мэн,– заявляет Дои.– Стратосферный эфир сегодня ночью гиперчист, мэн. Носом чую.
В ожидании, пока геенна разрешится от бремени его пиццей, он сидит в загоне и курит сигарету собственного изготовления. Вот он трет себе глаз:
– Миякэ, мне сюда что-то попало, в самый уголок – передай зубочистку, а, мэн?
Игнорируя дурные предчувствия, передаю зубочистку.
– Спасибо.
С ее помощью Дои оттягивает веко вниз.
– Бесполезно. Ты не посмотришь? По-моему, там какая-то мошка.
Я подхожу совсем близко, смотрю. Вдруг Дои чихает, его голова дергается, и зубочистка вонзается в глазное яблоко. Мне в лицо бьет тугая струйка белой жидкости.
– Черт! – визжит Дои.– О, черт! Терпеть не могу таких вещей!
Замираю как вкопанный, там, где стоял, не в силах поверить, что действительность может быть так нелепа. В окошечке появляется Сатико. Бессвязно бормочу – она качает головой; я замолкаю.
– Купиться раз – это ничего, Миякэ, но после второго тебя можно считать господином Простофилей. Дои, если ты потратишь впустую еще хоть одну упаковку сливок для кофе, я вспомню, что я – госпожа Помощник Управляющего, и урежу тебе жалованье. Я не шучу.
Дои посмеивается, и я понимаю, что меня снова поимели.
– Слушаю и пооовинуюсь, атаманша.
Сатико обращается к некоей мистической силе над нашей геенной:
– Это что, моя карма – быть надзирательницей в сумасшедшем доме, жизнь за жизнью, снова и снова, пока у меня не получится все как надо? Миякэ, двойной «Титаник», толстый корж, побольше акульего мяса.
Я кладу в коробку пиццу для Дои. С победоносным видом он удаляется. Я все думаю про посылку госпожи Ямаи. Томоми проскальзывает в загон на один из своих бесконечных «кофейных перерывов». Она рассказывает, какая чертовски горячая у нее жизнь («горячий» – явно ее любимое словечко), и спрашивает, откуда я знаю, что Аи не имитирует оргазм, когда мы занимаемся сексом, потому что, когда у нее самой была интрижка с господином Нероном, она частенько чувствовала, что обязана подогреть события, ведь мужчины такие неуверенные в себе. Томоми действует на меня, как тарантул в трусах. Она выпускает коготки и с нетерпением ждет ответа. Меня, можно сказать, спасает залетевшая к нам оса размером с игрушечный вертолет. Томоми принимается визжать: «Убей ее! Убей ее!» – и бежит обратно за прилавок. Окошечко плотно захлопывается. С минуту оса с жужжанием нарезает круги по пекарне, изучающе поглядывая на меня своими мульти-оптическими глазами, и приземляется на Лаос. Мне трудно сосредоточиться на пицце, но, по мне, лучше такая компания, чем Томоми. Забираюсь на стол у стены и с размаху прижимаю к Юго-Восточной Азии пластмассовую коробку. Оса начинает гудеть «умрем-под-звуки-труб» и пытается пробить дыру в пластмассе. Мне нестерпимо хочется почесаться, и, вместо того чтобы закрыть осу в коробке и потом выпустить, я теряю голову и впихиваю коробку за вытяжку, которая находится вровень со стеной. С едва слышным хрустом трубный глас затихает.
– Последние герои боевиков,– говорит Онидзука, трогая пальцем пирсинг в своей нижней губе. Он всегда входит незаметно, как привидение, и говорит так тихо, что мне почти приходится читать по губам. Он кивает в сторону геенны, где лежит пицца, в ожидании, когда ее упакуют.– Это моя «Королева эскимосов» для «Кей-ди-ди»? Клиенты меня дерьмом обольют, если будет холодная.
Окошечко с треском приоткрывается.
– Убил? – спрашивает Томоми.
– С осой все в порядке,– отвечает Онидзука.– А вот Миякэ разбился в лепешку, когда пытался удрать от нее через вытяжку.