Сон и явь. Перепутье

Лин Брук

Слышу щелчок от фотоаппарата и поворачиваю голову на звук. Увидев, что нас с Майером держат в объективе камеры, рефлекторно отворачиваюсь к фотографу спиной, не желая быть сфотографированной. Итан тут же ловит моё настроение и просит друга убрать камеру.

— Спасибо, — благодарю мужчину за понимание меня.

Мягко улыбается в ответ, но ничего не говорит.

Слышу, как во двор кто-то заходит, и их радостно приветствуют многие. Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на пришедших. А увидев их, хочу умереть на месте. Ни больше, ни меньше.

Я смотрю на вновь прибывших гостей и столбенею. Мне страшно издать звук, вдохнуть или выдохнуть. Хочу стать невидимой. Что происходит вообще?

— Какие люди, — Итан расплывается в улыбке при виде пары, извиняется передо мной, ославляет одну и подходит к ним. — Дедушка, рад тебя видеть, — он обнимает мужчину в возрасте, и тот отвечает ему взаимностью.

А я стою и не могу до сих пор пошевелиться. Его слова звучат, как гром среди ясного неба.

Дедушка?! Дедушка Итана?!

Но ведь это мой дедушка...

Глава 11

Я сижу за столом напротив двух людей, от вида которых внутри происходит надрыв. Изо всех сил стараюсь не обращать внимание на них. Они не узнают меня, так как никогда не видели, но "бабушка" пристально изучает меня вот уже полчаса. Завидую им, хотела бы и я не знать, как они выглядят. Но, как бы они не поступили с папой, он всегда помнил о них, хранил их фотографии в кошельке и в тайне от всех узнавал о здоровье родителей. Однажды я подслушала его телефонный разговор с их лечащим врачом — его старым приятелем, тогда и узнала, что сердце его до сих пор болит по ним.

— Попробуй ещё это, — отвлекает меня от собственных мыслей Итан и кладёт в тарелку очередное блюдо. — Мама готовит отменную мусаку.

— Итан, не стоит, — стараюсь остановить его, коснувшись руки, но бесполезно.

Он, видимо решил откормить меня на несколько жизней вперёд.

— Я сыта, — говорю ему тише на ухо.

— Ничего не знаю. Ты должна попробовать.

Он обращает на меня всё своё внимание. Я пытаюсь отвести свой взгляд от него, но его глаза цепляют меня на крючок, и мне не удаётся пошевелиться.

Как же абсурдно то, что мы с ним родственники, до сих пор не могу в это поверить.

— Ты можешь отпустить мою руку, — улыбается он ехидно.

И только после его слов я понимаю, что моя ладонь до сих пор лежит на его запястье.

Вздрагиваю от смущения и быстро убираю руку.

— Прости, задумалась, — чувствую, как начинают полыхать мои щёки.

— В таком случае, задумывайся чаще, — расплывается он в улыбке.

— Марианна, — вдруг неожиданно обращается ко мне "бабушка".

Поворачиваю голову в её сторону. С трудом сдерживаю свою неприязнь к ним.

— Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо мне кажется знакомым, — она смотрит на меня пристально.

— Я с вами вижусь впервые, — стараюсь ответить как можно вежливее.

Хочется съязвить и спросить, возможно я ей напоминаю собственного сына, но держу себя в руках.

Да и откуда ей помнить, как выглядит её ребёнок, когда она в последний раз видела его лет двадцать пять назад.

— Расскажите о себе, Марианна, — теперь обращается ко мне "дедушка". — Интересно познакомиться поближе с избранницей Итана.

Вижу, что Майер хочет вмешаться и объяснить, кем мы являемся друг другу, как он делает это всегда, но на этот раз я его опережаю:

— Что вы, разве я могу быть его избранницей? — невольно вырывается усмешка из моих уст. — Я сирота, снимаю маленькую комнату на окраине города и работаю фотографом. По счастливой случайности сейчас учусь в школе Итана и Дианы.

Мимо Майера не ускользает смена моего настроения и тона. Он знает, что мне не свойственен сарказм, а сейчас каждое слово пропитано им.

— Как жаль, — с грустью отвечает женщина.

Мне претит общество этой лицемерной женщины. Она сидит, строит из себя добродушную, а сама не пришла на похороны сына. Мать, носившая под сердцем девять месяцев своего ребёнка, отказалась от него и не захотела проститься с ним — для меня это дикость и бесчеловечность.

Хочу спросить у неё и её мужа: «Вы владеете половиной города, а ваш сын похоронен на деньги, собранные неравнодушными людьми, а внучка живет беднее церковной мыши. Вас не тошнит от себя? Как вас кто-то ещё уважает после этого?». Но я держусь из последних сил, чтобы не сорваться.

— Терять родителей — это трагедия, — продолжает она. — А почему ты одна? Разве нет родных?

— Большая трагедия, — презренно усмехаюсь и чувствую, как Итан взглядом прожигает во мне дыры. — У меня нет родных. Мои родители тоже были сиротами. Точнее, их семьи живы и здоровы, но им не было никакого дела до своих детей и внуков.

Мои слова хлыстом бьют по женщине. На доли секунд её лицо искажается от неприятных чувств, но она быстро берёт себя в руки и вновь изучающе смотрит на меня.

— Мы с вами раньше точно не встречались? — интересуется она вновь.

— Мы из разных сословий, где бы нам встречаться?

Моё пренебрежительное отношение не ускользает от рядом сидящих гостей. Они утихают и непонимающе смотрят на меня. Итан одёргивает меня за руку под столом. А я, не желая больше смотреть на женщину и разговаривать с ней, опускаю взгляд на свою тарелку, отламываю вилкой кусок мусаки и кладу его в рот.

— М-м-м, — произношу с наслаждением и смотрю на Майера. — Это и вправду очень вкусно.

Мужчина вопросительно на меня смотрит. Видит, что со мной что-то не так.

— Всё в порядке?

— А что может быть не в порядке? — пожимаю плечами и отворачиваюсь от него.

— Итан, может ты раньше приглашал Марианну на какие-то мероприятия? — не унимается дама. — Её лицо очень знакомо мне.

Я резко встаю из-за стола. Кажется, ещё чуть-чуть, и я отвечу ей, кого напоминаю, а следом выскажу всё, что думаю о них. Но портить ужин и настроение всем вокруг не имею желания, поэтому решаю уйти.