Сон в руку
Шрифт:
– Там так написано?
– В голосе ее слышалось сомнение.
– Нет, это я сама только что сочинила! На почве отсутствия личной жизни, - рассердилась Даша.
– Не веришь, сходи к Римеру, пусть он тебе переведет. Он такой жанр обожает.
Сестры приуныли. Катя перелистывала тетрадь, и лицо ее постепенно принимало озадаченное выражение.
– Послушай, но ведь это не очень похоже на дневник. Текст без дат. Монолитный. Да к тому же диалоги... Это больше похоже на рукопись какой-то повести.
– Ну и что? Я все равно ЭТО вслух читать не буду.
– Никогда не думала, что у меня такая целомудренная сестра,
– Твоя мама тобой бы гордилась.
Даша задумчиво смотрела на тетрадь.
– Но вообще-то и правда странно... В дневниках ведь речь идет всегда от первого лица?
– В большинстве случаев да. Я никогда не видела дневников от третьего лица, хотя допустить такое возможно.
– Ладно. Я начну читать, но если это окажется очередным сценарием к "Эммануель"...
Даша взяла злополучную тетрадь, вздохнула и открыла первую страницу.
Глава 43
"Элиза росла болезненным ребенком. Казалось, в мире нет ни одной болячки, которую девочка не могла подцепить. Ее мать, совсем еще молодая женщина, очень привлекательная, работала в единственной на три деревни школе преподавателем музыки. Мать настолько отчаялась вылечить Элизу, что даже перестала брать больничные. Просто оставляла девочку дома, а сама шла учить других детей. Отец работал в продуктовом магазине на соседней улице и время от времени забегал проверить, не поднялась ли температура выше обычного, разогреть молока или дать лекарства.
А маленькая Элиза лежала в своей кроватке одна и часами смотрела в окно, из которого был виден лишь пруд и небольшой кусок леса. Больше она ничего не видела. За окном менялось только время года: зимой дети катались на коньках и по всей округе разносились их радостные крики. Верхушки сосен покрывал белый-белый снег. На нем сидели вороны, похожие на странные черные груши. Потом наступала весна, и крики детей становились звонче. Запах талого снега и звенящее эхо пробуждали у маленькой Элизы надежду на выздоровление, на новую жизнь, но чуда не происходило, и она опять сваливалась с воспалением легких. А ее сверстники уже начинали сколачивать небольшие плотики, чтобы попытаться переплыть пруд. Плот, конечно, будет раскачиваться и уходить под темную ледяную воду то одной хлипкой стороной, то другой, и в конце концов ребята вымокнут до нитки, но их это совсем не огорчит - напротив, перекрикивая друг друга, они станут обсуждать, как бы поскорее высохнуть, чтобы родители ничего не заметили. А она с грустной завистью будет смотреть на их веселье из душного тепла своей спальни.
Летом становилось особенно невыносимо. Дети убегали в лес, катались на лошадях и их почти не было видно. Они ходили в походы и спали возле костра прямо на земле. А она... Она по-прежнему сидела у окна и смотрела, как ветер раскачивает верхушки сосен.
* * *
Все изменилось с приездом бабушки. До этого бабушка жила на дальнем хуторе совсем одна и наотрез отказывалась перебираться, как она говорила, "в город". Городом она называла их небольшую деревню, в которой, конечно, были и двух-, и трехэтажные дома, и даже магазин, но все равно она оставалась деревней.
Шустрая и очень добрая старушка, узнав, что ее внучка не вылезает из болезней, страшно рассердилась:
– Единственное дите оборонить не можете! Элишка, перепелочка моя, ужо стара баба тебя выходит, травами выпоит, только подсобить мне треба маленько...
Рано
Возвратясь домой, они долго развешивали и сушили травы, потом их толкли. Запершись одна в комнате, бабушка варила отвары, делала настойки, а потом отпаивала ими свою внучку. Через полгода девочку было не узнать: из бледного заморыша Элиза превратилась в веселого загорелого сорванца. Словно наверстывая упущенное, она плавала в холоднющей речке за лесом, бегала босиком, пока трава не покрывалась первым инеем, а зимой, несмотря на протесты родителей, растиралась колючим снегом. Бабушка счастливо улыбалась и кивала:
– Так, так, моя перепелочка, снег, он кровь греет...
А затем гладила девочку по головке и хмурила брови:
– Только волосеночки еще снулые. Но ничего, мы и это выправим...
* * *
Прошло пять лет. Элиза сидела на высоком, заросшем густой весенней травой берегу реки. Ярко-голубые, ультрамариновые глаза неподвижно смотрели вдаль. Все вокруг цвело и пело, черемуха своим сладковатым ароматом сводила с ума, а соловьи разрывали сердце... Девушка смахнула слезу. Не было сил осознавать, что вся эта упоительная весна не для нее. Не для нее эта огромная луна, не для нее манящая духота майской ночи. Она сама перечеркнула свою жизнь. Своими руками уничтожила то малое, что имела.
Элиза уткнулась лбом в коленки. Какой же она была идиоткой! Как она могла это допустить?
...Тогда, в феврале, еще не было ни соловьев, ни черемухи, но им этого и не требовалось. Его сильные руки обнимали ее, она запрокидывала голову, и холодное зимнее небо обрушивалось сверкающим водопадом звезд...
...У него были темные смеющиеся глаза и красивые влажные губы. Даже запах у него был особенный...
...Элиза покорно подставляла обнаженные плечи его широким жестким ладоням и в молчаливой истоме прикрывала глаза, а он расстегивал дрожащей рукой пуговички и сквозь нетерпеливые поцелуи...
* * *
Так и оставаться бы ей восторженной дурочкой, прятаться с ним по чердакам, дожидаясь совершеннолетия, если бы не Влада.
...Влада была самой эффектной старшеклассницей в их деревне. Все знали, что она курит, а на дискотеки ездит в Прагу. Уже этого было достаточно, чтобы стать объектом черной зависти, но у Влады был козырь и посильнее: каждую неделю из Праги она привозила сногсшибательные заграничные наряды. Как и на какие деньги доставала их пятнадцатилетняя девчонка, оставалось только догадываться.
Однажды, поймав на себе оценивающий, чуть ироничный взгляд Влады, Элиза смешалась и приготовилась сказать что-то дерзкое, как та неожиданно спросила:
– Нравится?
– И распахнула легкий, свободного покроя пиджак, под которым поблескивал расшитый бисером топик.
– Хочешь такой же?
Элиза принялась теребить кончик длинной косы.
– Думаешь продать?
– Вот еще глупости!
– Влада расхохоталась.
– Ты сама могла бы достать. Тебе пойдет.
– Ты... смеешься?
– Элиза почувствовала себя уязвленной. Возможно, ее родители и согласились бы дать ей денег на пару вещей, но где их купить? Такие привозят только из-за границы.
– Ты что, можешь помочь достать?