Соперник Цезаря
Шрифт:
И тут толпа дрогнула и раскололась. Послышались вопли — истошные и совершенно нечеловеческие. Клодий поначалу не разобрал, что произошло. И лишь когда увидел посреди толпы Милона с мечом и подле него двух гладиаторов — Евдама и Биррию, знаменитых и страшных бойцов, понял, что противники не желают так просто сдаваться, и сейчас будет бой, куда злее прежней краткой стычки.
Те немногие, что еще были между гладиаторами и Клодием, порскнули в разные стороны. Один старик-ветеран замешкался. Он стоял на месте, не собираясь бежать, как, верно, стоял не раз и не два в когорте легиона, ожидая атаки. Старик погрозил Биррии кулаком.
Меч Биррии сверкнул, Клодий даже не различил удара — а ветеран закачался, сделал шаг, другой и стал валиться набок. Изо рта его, как
Клодий и Зосим отступили, невольно смыкаясь плечами. Рядом оказался длинноволосый, в руках у него была короткая палка — прятал под плащом.
— Я тебя не оставлю, сиятельный, — пообещал длинноволосый Клодию и оскалился.
Биррия кинулся на Клодия, Евдам — на Зосима. Клодий схватился за рукоять меча и рванул клинок. Но недостаточно быстро. Биррия оказался молниеносен — его клинок резанул по пальцам. Рукоять Клодиева меча защитила, но не до конца, все равно острие повредило запястье. Клодий перекинул меч в левую руку и отступил почти вплотную к трибуне — ростры нависали над головой. Злобно скалились тараны кораблей — старинные, потерявшие раскраску под дождями, но все еще угрожающие. Биррия нападал, рассчитывая на легкую добычу. Чутье опытного бойца подсказывало гладиатору, что Клодий слабеет, и мощного удара ему не отбить. Время для атаки! Биррия сделал выпад и нанес прямой пронзающий удар. Это был его личный прием, отработанный годами: колющий удар; и если противник парировал (а это случалось далеко не всегда), гладиатор использовал силу отскока клинка и разил наискось, нанося удар такой силы, что никто и никогда не оставался в живых. Так было бы и в этот раз… если б… Да, если бы сенатор не держал меч в левой руке. Клодий подался назад и отбил удар влево, и годами отработанный прием сыграл с Биррией злую шутку: меч гладиатора рассек пустоту, и старый боец потерял равновесие. Клодий пнул противника в бок, затем рванулся к падающему гладиатору и ударил рукоятью в висок. Биррия растянулся на мостовой. А его место занял другой боец — такой же здоровый, но по-медвежьи неповоротливый.
Краем глаза Клодий заметил, что длинноволосый упал. А на помощь здоровяку, с которым дрался Клодий, подскочили сразу двое — чернявый коротышка и темнокожий атлет. Темнокожему Клодий пропорол бедро, но остались еще двое. Дело принимало дурной оборот. Квинт Цицерон застрял на рострах: он облокотился на узорную ограду трибуны, чтобы лучше видеть, как дерутся внизу, и время от времени кричал:
— Бей!
Лицо у Квинта было белое, он весь дрожал. Но не от страха — от наслаждения.
Тут подоспел Полибий: он наконец догадался выбраться из храма со своими подопечными. Полибий огрел здоровяка-гладиатора палкой по затылку, а чернявого подхватил под мышки и со всей силы приложил темечком к корабельному тарану.
Евдам, видя, что остался практически один, стал отступать, прокладывая себе дорогу среди новобранцев-гладиаторов. Новички благоразумно расступились, никто даже не пытался задержать отчаянного бойца.
Клодий наклонился над светловолосым. Лицо у того было залито кровью, но он дышал.
— Отнесите этого парня ко мне домой! — приказал Клодий гладиаторам. — Он славно сражался, пока вы прохлаждались. А ну-ка, Зосим, — усмехнулся он, — поднимемся на ростры и объясним квириту Квинту Цицерону, что ему пора заканчивать свою речь. Ты сам-то как?
Вольноотпущенник вложил меч в ножны и зажал рану подле ключицы — клинок Евдама все-таки задел его. Клодий невольно глянул на свою правую руку — кровь текла сильно, но пальцы, кажется, двигались. Плечо тоже все еще кровоточило. Да, в этот раз победа далась не так легко, как прежде.
— Полибий! — позвал Клодий. — Идем-ка со мной.
Они поднялись на трибуну. Квинт покосился на окровавленный клинок в левой руке Клодия, перевел взгляд на гладиатора. И сделал шаг вперед, надеясь, что его не тронут: он был безоружен и в тоге.
Клодий поднял меч и отрицательно покачал головой. Квинт остановился. Глянул затравленно на бывшего народного трибуна, потом на Полибия — тот нахмурил брови. Тогда Квинт шагнул назад, перелез через ограду и
— Он разбился или притворяется? — спросил Зосим снизу.
— Притворяется, но мы сделаем вид, что поверили — не станем же мы его убивать!
II
Клодий сам прижег рану и перевязал себе руку — глава римской фамилии нередко лечил своих подопечных, прибегая к услугам медиков лишь в крайних случаях. Затем патрон наложил пластырь на рану Зосима. Она была неглубокой, но клинок перебил ключицу, и Клодий льняными бинтами обмотал руку и плечо так, чтобы рука оставалась неподвижной. Да, изуродовала тебя политическая борьба, мой друг Зосим. Сенатор подарил вольноотпущеннику аурей. Тот взял золотой и даже не поблагодарил — знал, что плата соразмерна.
Потом раненые слуга и господин глотнули неразбавленного вина.
— Хороший пластырь, — потрогал Зосим рану. — Совсем не болит.
— Отец говорил, это рецепт самого Аппия Клавдия Цека.
— Сегодняшнее действо мне не понравилось, — хмуро заметил Зосим.
— Фекально, — согласился Клодий.
— Так всегда бывает, — сказал Зосим. — Когда у тебя в подчинении всякий подлый сброд, за ним не уследить. Уж коли такими командуешь, без крови и насилия не обойтись. И чем дальше, тем больше крови и насилия.
— Я знаю, — отвечал Клодий.
— Так чего тогда мучаешься? — спросил Зосим.
— Я не мучусь, я думаю. Но чего-то не понимаю. Главное всегда ускользает. — Клодий вздохнул. — Я, как Фаэтон, который взялся управлять солнечной римской колесницей. Но золотая колесница слишком тяжела, а огненные кони безумны и непокорны, и, как ни натягивай вожжи, их не сдержать. — Зосим хотел достать табличку и стило, чтобы записать удачное сравнение, но постеснялся. Клодий провел здоровой ладонью по лицу. — Но теперь уже поздно что-то менять. Кони понесли. Помпей и Цезарь успели соскочить. У них другие планы — посмотреть, как я полечу вниз, а потом Юпитер, то есть сенат, испепелит меня. И уж затем кто-нибудь из моих бывших союзников взберется на колесницу и сыграет роль Гелиоса. Они забыли только, что роль Гелиоса — одна, а их двое. Ну, ничего, я попробую удержаться в колеснице. Куда-нибудь доскачем.
— Мы не можем сражаться со всем Римом, — сказал Зосим. — Рано или поздно Цицерон вернется.
— Значит, мне надо уступить?
— Тебе надо подниматься дальше по карьерной лестнице, избираться в эдилы.
— Мудрый совет.
— Ты станешь великим консулом, которого Рим навсегда запомнит, — предрек Зосим.
— Ну да… если Помпей и Цезарь позволят, — хмыкнул Клодий.
Картина II. Цицерон возвращается
Марку Туллию Цицерону все же позволили вернуться. По просьбе Помпея и с соизволения Цезаря. Кажется, говорун не понимает, какую цену придется за это заплатить. Ну, раз не понимает, пусть платит. Наверняка Цезарь сделал это мне в отместку. О мотивах Помпея и говорить не стоит…
В Риме постоянно растут цены на зерно. Пшеница нового урожая поспела и ссыпается в амбары. А в Риме — голод. Зерна для раздач почти нет, возле общественных амбаров с утра очереди, а в лавках хлеб есть, но по таким ценам, что к нему не подступиться человеку, не получившему наследства.
Едва Цицерон вернулся, как выступил с речью в сенате, а через два дня вышел на ростры. Хвалил себя, превозносил оптиматов, ругал меня, но не слишком злобно, и заодно предложил, чтобы Помпея избрали ответственным за снабжение хлебом на пять лет, с правом назначать пятнадцать легатов.
Ну, вот! Помпей украл мою должность. Может быть, он добудет хлеб для Рима. Может быть. Но ведь все равно у тебя ничего не получится, Великий. Хлеб из орудия власти ты превратишь в тягостную обязанность, потому что застрянешь у первого межевого камня, на котором будут выбиты слова: «Так не должно!»