Сорок третий
Шрифт:
– Не могу, - отвечает Базылюк.
– Боишься?
– спрашивает Толстик.
– Меня и так по головке не погладят. Думаете, не узнают, что вы у меня гостили?
Толстик хмурится.
– Так что - не имеешь с хлопцами дела? Не сошлись характерами? С кем же ты тогда, Базылюк?
– Сам по себе.
– Сам по себе не проживешь. Надо прибиваться к какому-нибудь берегу.
Был когда-то Базылюк видным мужчиной. С форсом носил свое крупное тело, смеясь раскрывал широкий рот с ровным рядом золотых передних зубов. Любил женщин, и они его любили. А сейчас
– Мы все наделали глупостей, - говорит Базылюк, наливая по новому стакану.
– Вы кинулись к немцам, я забился в дыру. Но не обо мне разговор. Плохо чувствую себя, хлопцы. Гложет меня что-то изнутри. Не жилец я, наверно, потому и не вояка. Еще перед войной нет-нет да одолевала слабость, а нынче вовсе занемог. Но скажу вам, ваше положение тоже незавидное. Партизаны могут не принять.
– Что знаешь про партизан?
– вырывается у Толстика.
– Мало. Они, наверно, далеко, за Птичью. Основные силы. Тут появляются иногда группки. Может, у них просто раскол. Сказать не могу, давно никого не видел. Добираться сюда трудно. Знаете сами - в Мохове гарнизон.
Лубан, который молча курил, вдруг встрепенулся:
– Сколько полицейских в Мохове?
– Человек пятнадцать, - отвечает Годун.
Лубан, ни с кем не чокаясь, залпом выпивает свой стакан. Говорит хрипло, ни на кого не глядя:
– Вот что, дорогие орлы, если решаться, то сейчас. Сидеть тут, выжидать, вынюхивать нечего. Кончится тем, что приедут жандармы и поведут, как бычков на веревочке. Кто-нибудь да видел, куда мы навострили лыжи. Надо сейчас же ехать в Мохово. У меня наган, у Годуна - автомат. На то войско хватит...
– Перестреляют нас, - лепечет побелевшими губами Адамчук.
Лицо у Лубана мгновенно наливается кровью. Он стучит кулаком по столу так, что подскакивают стаканы, и из них на грязную, запятнанную скатерть выливается самогонка.
– Так беги назад, сволочь! Лижи немцам ж...! Покайся, - может, еще раз простят. Можете все отправляться к чертовой матери!.. Не нужны вы мне! Вояки задрипанные!.. Пойду один. Пускай партизаны стреляют, вешают, но немцам я больше не слуга!..
После недолгого молчания первым заговорил Толстик:
– Не надо так, Сергей Дмитриевич. Не унижай нас, потому что мы тоже можем разозлиться. Командиром мы тебя пока не выбирали, и решать, что делать, будем вместе. Адамчук правду говорит - оружия маловато.
Лубан вновь вскипает:
– Так нехай его совсем не будет! Неужели ты не можешь раскумекать? В Мохове о нас никто ничего не знает. Сделаем, что захотим, голыми руками. А вечером будет поздно. Даже пулеметы не помогут!..
– Надо ехать, - вскакивает Годун.
– Сейчас же. Сергей Дмитриевич прав.
Выпивают оставшуюся самогонку, наспех закусывают. Встав из-за стола, Лубан кладет Базылюку руку на плечо:
– Какой сегодня день?
– Воскресенье.
– У тебя оружие какое-нибудь есть?
– Припрятал железяку.
– Отдай Адамчуку. Если ты хворый, то тебе в такие дела соваться нечего. Береги девчат. Головой отвечаешь. О нас
Базылюк подхватывается, согласно кивает головой.
V
Неказистые, приземистые хатки деревни Мохово разбрелись по заснеженному простору, как стадо овец. Может, шумели тут когда-нибудь дубы, сосны, но теперь стоят вокруг только голые, с налетом первой предвесенней синевы ольхи да низкий лозняк. Сыплется мелкий снежок, над крышами нависает хмурое серое небо.
В том месте, где пять или шесть хаток сбежались в кучу, дорогу беглецам преграждают двое полицаев в черных дубленых полушубках, с винтовками за плечами. Возки мчатся со стороны местечка, поэтому никаких мер предосторожности охранники не предпринимают.
– Свадьба у нас, господин Лубан, - узнав заместителя бургомистра, радостно сообщает чернявый, с щербиной в верхнем ряду зубов полицай. Войцеховский тоже на свадьбе.
Из хаты, что стоит по левую сторону дороги, действительно доносятся веселые голоса. Ворота во двор раскрыты, к низкому штакетнику привязан оседланный конь.
Гостей, видимо, заметили, потому как гомон в хате утихает. На крыльцо, в накинутом нараспашку таком же, как и у полицая, полушубке, только более нарядном, обшитом снизу и по бортам белой овчиной, выскакивает высокий франтоватый парень. Увидев, что перед ним высокое начальство, бегом кидается на улицу. С начальником местной полиции разговаривает Годун. Сдвинув белесые брови, глядя в землю, спрашивает:
– Что у вас происходит, Войцеховский?
– Немного непорядок, господин начальник.
– Фамилию Годуна Войцеховский забыл или не знает.
– Как раз свадьба у моей сестры. Прошу дорогих гостей зайти.
– Посты выставлены?
– Четыре. Двое вот этих, - Войцеховский показывает на полицаев, - и еще двое возле школы. Остальные со мной.
– Собери всех в казарму. Быстро, на одной ноге.
Начальники сели в возки, уехали.
Полицейская казарма в школе. Школьное здание новое, из гладко отесанных сосновых бревен. Стоит немного на отшибе. За школой, на обозримом просторе до самой синеватой гряды далекого леса, - серая щетина болотных кустарников. В сторону этих кустарников обращены амбразуры деревянного полузасыпанного землей бункера, в котором дежурят двое часовых. Точнее, дежурит один, второй похаживает возле школы, закинув на плечо винтовку.
Тут же, рядом со зданием, горка вынесенных из помещения школьных парт.
С часовыми районные начальники только поздоровались и сразу двинулись в казарму. Стены внутри не оштукатурены, построили школу, видимо, перед самой войной. Вдоль по коридору - четыре комнаты. В первой - караулка, в ней никого нет. В козлах - несколько винтовок, у стены - скамейки, стол, нары. Следующий класс отведен под кабинет начальника, два остальных пустуют. Из последнего даже не вынесены парты.
Беглецы, у которых до сих пор на лицах было выражение молчаливой затаенности, зайдя в школу, оценив обстановку, мгновенно между собой договариваются: собрать полицаев в последнем классе, расставить посты.