Сороковины
Шрифт:
Невдалеке от Щербакова безмолвно собирались люди. Трое молодых, крепко сбитых парней компактной стайкой обогнули Щербакова, направляясь к церковному крыльцу. Один скрылся за автобусом, двое встали рядышком, развернув к Щербакову джинсовые спины, украшенные фирменным логотипом: силуэт скорбящей женщины, обрамленный сверху названием: «Харон-2». снизу – номером телефона. Автобус качнулся, послышался негромкий деревянный стук, пара таких же негромких, коротких реплик. Скоро среди их напружинившихся спин, среди посуетившихся и вдруг замерших локтей показался гроб. Маленькое желтое лицо,
– Куда?! – раздался из темноты решительный женский окрик.
Передние уже успели переступить через порог. Так и остановились, внеся гроб лишь наполовину.
– Не расставлено же! Ну надо ж сначала зайти, поинтересоваться. На время-то смотрите? Стойте!
Теперь Щербакову не видна была сама старушка. Только мыс льняного платка над белой подушечкой. Лучше всех, наверное, с макушки своей ели, торчащей у церковной крыши, видел ее ворон. Свернул голову набок и наблюдает, как замерло давно ему знакомое, тихое и короткое – всего-то в несколько шагов – шествие, и как, высунувшись из церкви по пояс, она медлит, и подставляет невидимому осеннему солнцу сухое безглазое лицо.
Внутри вспыхнул свет.
– Заносите!
Старушку занесли.
Щербаков затянулся и посмотрел в другую сторону – туда, где кучковались живые, приехавшие на этом «ПАЗике».
То один, то другой вскидывал руку, и пальцы его затевали бойкую, но недолгую пляску, снуя от груди к голове, от плеча к мочке уха. «Немые», – и Щербаков в который раз подивился этой всегда внезапно явленной, выскакивающей из обыденности как черт из табакерки, с мимикой, неприлично обнажившей лица – непреодолимо другой, безголосой, жизни.
А в ворота уже въезжал следующий, с такими же охряно-черными боками, «ПАЗик». Разворот посреди двора, отработанный за многие и многие повторы. Лаконичные движения парней из «Харона-2».
Кто? – заглянул он. На этот раз мужчина, не очень старый.
Щербаков бросил окурок за ограду.
Наблюдал, как в просторном этом дворе тихо, но бойко, будто в телевизоре с прикрученным звуком, разгорается новое утро.
Два водителя сошлись недалеко от него.
– Я думал, Булочник раньше тебя приедет, – сказал с улыбкой тот, у которого были щеки младенца.
– Ку-у-да там, – протянул в ответ второй. – Булочник не скоро будет. Он пока через жену перелезет, то-се.
Они говорили, почти не жестикулируя, по привычке сдерживая голоса.
Скорым маршевым шагом, от которого подрагивали края черной фетровой шляпки, в ворота вошла по-борцовски коренастая, плотно сбитая женщина. Рядом с нею, трепеща хвостом и пытаясь заглянуть ей в глаза, трусила тонконогая серенькая дворняга, на которую женщина, впрочем, не обращала ни малейшего внимания.
Женщина в шляпке подошла ближе, и водители поздоровались с ней мимолетными условными улыбками.
– Вы что, а? – на ходу бросила она водителям. – Сегодня совсем! Что ни день, прямо… – было заметно, что она охотно дала бы волю чувствам, если б не обстоятельства.
– Так вышло, – веселым шепотом отозвался один из водителей.
Вы б вечером
Дворняга подождала, когда похожие на мячики икры перестали мелькать над бетонными ступенями, и скучно затрусила прочь.
Щербаков смотрел на исполосованный шинами иней, на свои ботинки, из-под которых торчала солома, на низенькую сторожку, стоящую в виду сразу двух церквей – одной для живых, другой для мертвых. Порой вслушивался в слова, произносимые кем-нибудь рядом с ним.
Они шли курить к ограде, рассматривая одиноко стоящего Щербакова. Кто-то вспоминал: «Куда положили?..» Кто-то бежал в автобус, нес это что-то, благополучно найденное под сумками. Кто-то, озябнув, втягивал голову в плечи, подносил ладони ко рту и прятал их в густом облачке пара. В неподвижном сыром воздухе звуки вырастали большими, увесистыми. Все старались говорить потише. И только немые беседовали громко, часто сопя, размахивая руками и хлопая друг дружку по плечам, чтобы привлечь внимание. Когда подъехал батюшка на стареньком «опеле», Щербаков наблюдал, как тот выходит, прижав локтем полы кожаной куртки и одновременно пальцами подобрав рясу, чтобы не замарать.
Щербаков вздыхал, и осень холодными змейками вползала в его ноздри.
Отец любил осень. Редко говорил о чем-то, что любил. Почему? Люди ведь любят говорить о том, что они любят. Любят рыбалку – говорят о рыбалке. Любят машины – говорят про машины. Отец и на рыбалку ходил, и с «четверкой» своей сколько возился – и никогда не говорил об этом. А про осень – говорил? Про эту осень успел сказать что-нибудь? Нет. Точно нет. Про эту – нет. В последний раз видел его живым на фоне открытого окна – за окном огненно-рыжие листья. Интересно, что за дерево растет у него за окном? Если не успеет в поликлинику до десяти, врачиха может уйти. Хорошо бы заскочить на рынок, купить Артемке калины.
Сразу два автобуса подъехали к воротам.
«ПАЗики» парковались так мягко и точно, будто водители щеголяли друг перед другом мастерством. Открывались пассажирские двери, осторожно, чтобы не поскользнуться, сходили люди. Тех, кто были главными пассажирами в этих автобусах, крепкие парни уносили в храм.
Вернувшись, парни становились в сторонку. Старшие от каждой четверки подходили к родственникам усопших – у живых здесь такое название, – тихими вежливыми голосами говорили примерно одно и то же:
– Наши услуги здесь заканчиваются. Обратно в автобус вы сами заносите. А возле могилы вас встретят.
Щербаков помнил все это – с ними было так же.
Кто-то растеряно скажет:
– А у нас некому… в автобус занести. Ему ответят:
– Это за дополнительную плату.
В какой-то момент Щербаков вдруг подумал, что ему, наверное, можно уже зайти.
Он вошел.
В просторном помещении храма, разлинованном ближе к центру несколькими колоннами, – пять гробов. Каждый на двух табуретах, в первом ряду три гроба, во втором два. Старушка, которую привезли первой – с правого от алтаря края. Ее немые родственники держат в руках незажженные свечи.