Соседи
Шрифт:
– Постойте! Мы наведем на нее красоту!
Услыхала это воробьиха и вся задрожала, а - старичок достал из своего ящика, где хранились чудесные краски, сусального золота, велел мальчиш- кам принести ему яйцо, обмазал белком всю птицу и облепил ее сусальным золотом, так что воробьиха стала вся позолоченная. Но она и не думала о таком великолепии, а только дрожала всем телом. А старичок оторвал лос- кут от красной подкладки своей старой куртки, вырезал его зубчиками, как петушиный гребешок, и прилепил воробьихе на голову.
– Ну вот, теперь
– сказал стари- чок, выпустил воробьиху, и она в страхе понеслась прочь. Вот блеску-то было! Все птицы - и воробьи, и даже ворона, которая не вчера родилась, - не на шутку перепугались, но все же пустились вслед за воробьихой, желая знать, что это за важная птица такая.
– Прраво, диво! Прраво, диво!
– каркала ворона.
– Постой! Постой!
– чирикали воробьи.
Но она не желала останавливаться. В страхе летела она домой, каждую минуту готовая упасть на землю, а птиц, летевших за ней, все прибавля- лось и прибавлялось - и малых и больших. Некоторые подлетали к ней вплотную, чтобы клюнуть ее.
– Ишь ты! Ишь ты!
– щебетали и чирикали они.
– Ишь ты! Ишь ты!
– зачирикали и птенцы, когда она подлетела к своему гнезду.
– Это, наверное, и есть павлин! Ишь какой цветастый! Глазам нев- терпеж, как говорила мать. Пип! Это и есть красота!..
И они всем скопом принялись клевать ее, так что она никак не могла проскользнуть в гнездо. От ужаса она не могла даже сказать "пип", не то что "я ваша мать". Остальные птицы тоже принялись клевать воробьиху и выщипали у нее все перья. Обливаясь кровью, упала она в самую середину розового куста.
– Бедная пташка!
– сказали розы.
– Мы укроем тебя. Склони к нам свою головку!
Воробьиха еще раз распустила крылья, плотно прижала их к телу и умер- ла у своих соседок, свежих, прекрасных роз.
– Пип!
– сказали воробышки.
– Куда же это запропастилась мамаша? Не- ужто она нарочно выкинула такую штуку и нам теперь самим придется про- мышлять о себе? Гнездо она оставила нам в наследство, но вот обзаведемся мы семьями, кому ж из нас им владеть?
– Да уж для вас здесь места не будет, когда я обзаведусь женой и детьми!
– сказал самый младший.
– А у меня побольше твоего будет и жен и детей!
– сказал другой.
– А я старше вас всех!
– сказал третий.
Воробышки заспорили, захлопали крылышками и ну клевать друг друга... И вдруг - бух!
– попадали из гнезда один за другим. Но и лежа на земле врастяжку, они не переставали злиться, кривили головки набок и мигали глазом, который смотрел наверх. Манера дуться у них была своя.
Летать они кое-как уже умели; поупражнялись еще немножко и порешили расстаться, а чтобы узнавать друг друга при встрече, уговорились шаркать три раза левою ножкой и говорить "пип".
Гнездом завладел младший и постарался рассесться в нем как можно ши- ре. Теперь он стал в нем полный хозяин, да только ненадолго. Ночью из окон дома полыхнуло пламя и ударило прямо
Наутро взошло солнце, и все вокруг смотрело так, словно освежилось за ночь сладким сном. Только на месте дома осталось лишь несколько черных обгорелых балок, опиравшихся на дымовую трубу, которая теперь была сама себе хозяйка. Пожарище еще сильно дымило, а розовый куст стоял все такой же свежий, цветущий, и каждая роза, каждая ветка отражались в тихой во- де.
– Ах, что за прелесть - розы на фоне сгоревшего дома! - сказал ка- кой-то прохожий.
– Прелестнейшая картинка! Непременно надо зарисовать!
И он достал из кармана небольшую книжку с чистыми белыми страницами и карандаш - это был художник. Живо набросал он карандашом дымящиеся раз- валины, обгорелые балки, покосившуюся трубу - она заваливалась набок все больше и больше, - а на первом плане цветущий розовый куст. Он и в самом деле был прекрасен, ради него-то и рисовали картину.
Днем мимо пролетали два воробья, родившихся здесь.
– А где же дом-то?
– сказали они.
– Где гнездо? Пип! Все сгорело, и наш крепыш-братец тоже. Это ему за то, что он забрал себе гнездо. А розы таки уцелели! По-прежнему красуются своими красными щеками. У соседей несчастье, а им небось и горюшка мало! И заговаривать-то с ними нет охо- ты. Да и скверно тут стало - вот мое мнение!
И они улетели.
А как-то осенью выдался чудесный солнечный день - впору было поду- мать, что лето в разгаре. На дворе перед высоким крыльцом барской усадьбы было так сухо, так чисто; тут расхаживали голуби - и черные, и белые, и сизые; перья их так и блестели на солнце. Старые голубки-мамаши топорщили перышки и говорили молоденьким:
– В грруппы, в грруппы!
Так ведь было красивее и виднее.
– А кто эти серенькие крошки, что шмыгают у нас под ногами?
– спроси- ла старая голубка с зеленовато-красными глазами.
– Эти серрые крошки!.. Серрые крошки!..
– Это воробышки! Хорошие птички! Мы ведь всегда славились своей кро- тостью, пусть поклюют с нами! Они никогда не вмешиваются в разговор и так мило шаркают лапкой.
Воробьи и в самом деле шаркали лапкой. Каждый из них шаркнул три раза левою лапкой и сказал "пип". Вот почему все сейчас же узнали друг друга - это были три воробья из сгоревшего дома: третий-то, оказывается, ос- тался жив.
– Изрядно тут кормят!
– сказали воробьи.
А голуби гордо ходили друг вокруг друга, выпячивали грудь, судили да рядили.
– Видишь вон ту зобастую? Видишь, как она глотает горох? Ей достается слишком много! Ей достается самое лучшее! Курр! Курр! Висишь, какая она плешивая? Видишь эту хорошенькую злюку?
– И глаза у всех делались крас- ными от злости.
– В грруппы! В грруппы! Серрые крошки! Серрые крошки! Курр! Курр!..
Так шло у них беспрерывно, и будет идти еще тысячу лет.