Сошел с ума

Афанасьев Анатолий Владимирович

— Положение критическое, Миша, сам понимаешь!

Если бы даже я это понимал, то есть понимал, о чем он говорит, то все равно давность наших отношений подразумевала соблюдение неких санитарных норм в таком щекотливом вопросе, как финансирование постоянного автора. Но что с него возьмешь, с Сережи Зеркальцева, если он недавно месяц гудел в Париже, а до этого отгрохал трехэтажный домище на Рублевском шоссе, отчасти, полагаю, и за мой счет. Впрочем, не стоит преувеличивать.

— Спасибо за доброе известие, — поблагодарил я, усмиряя скачки в черепе.

—

Ты что, расстроился? Миша, это всего лишь перенос.

— А я думал — ампутация, — я повесил трубку. Ничего, пусть поищет других дураков, которые станут ему из семи процентов печь горячие книжные блины. Самое обидное, искать, скорее всего, долго не придется. Положение писателя можно сравнить нынче с участью электронщика, заброшенного в мезозой. Ради пропитания он будет счастлив, если ему доверят колоть орехи.

Следом позвонила Катя, дочурка. Ей я рад всегда, но не сегодня. Тем более что все наши разговоры после ее замужества походили на фрагменты из латиноамериканских сериалов: были полны ненатуральной истерики, но бессмысленны. И в этот раз она обрушилась с какой-то диковинной претензией. Оказывается, я не имею никакого права презирать ее мужа Антона за то, что он занимается спекуляцией, перебрасывая гнилой товар из Турции в Россию. Упрек был несправедливый. Я презирал ее муженька не за род занятий, а за то, что он был законченный самовлюбленный болван с непомерными, ничем не оправданными амбициями. И потом, надо еще разобраться, кто кого презирает.

Выслушав горячечный поток обвинений, я поинтересовался:

— Катенька, что случилось? Его уже посадили?

— Папа!..

— Нет, в самом деле. Такое прекрасное весеннее утро, и вдруг ты звонишь и, вместо того чтобы спросить о здоровье отца, пошутить, посмеяться, как бывало прежде, несешь какую-то околесицу.

— Папа, ты знаешь, как это важно для меня.

— Что важно?

— Твое отношение к Антону.

— Успокойся. Я отношусь к нему прекрасно. Он сумел надежно устроиться в жизни, и семья у него не голодает. Я снимаю перед ним шляпу.

— Когда-нибудь мы крупно поссоримся, папа!

— Неужели из-за этого чокнутого барыги?

На сей раз трубку бросила дочь.

Позвонил Володя. В его голосе скрежетали страдания всех обреченных на Руси. Слов понять было нельзя, но общий смысл я ухватил. Володя собирался замкнуть круг своего никому не нужного земного бытия, но напоследок, прощаясь с миром, хотел сбегать в ларек.

— У тебя, Мишель, — пророкотал, будто из могилы, — как у мафиози, найдется лишняя десяточка, верно? Обещаю на суде свидетельствовать в твою пользу.

— Заходи, несчастный…

И только мы разъединились, телефон заверещал снова. Я не сразу снял трубку. Наитием почувствовал, кто звонит. Виски мгновенно продуло кислородным потоком.

Да, это была она, и ей было очень плохо. Может быть, даже хуже, чем нам с Володей вместе взятым. Хотя еще минуту назад такая мысль показалась бы мне фантастической.

— Миша, немедленно приезжай, — сказала она и назвала адрес.

— Что с тобой?!

— Мне

трудно говорить, приезжай… пожалуйста!

С Володей я столкнулся в подъезде.

— У тебя тачка на ходу?

— Обижаете, начальник!

— Довези до Центра.

— Коромыслов, да у меня же… — сунул мне в нос трясущиеся пальцы.

— Ничего, Володенька, так надо. Я заплачу.

— Лучше бы ты этого не говорил… — краска гнева кинулась ему в лицо, и я полюбил его за это.

…Центр, Брюсов переулок. Хитрый двойной код. Володя остался в машине.

Дюжий детина с неожиданной ласковой силой облапил, ощупал меня в прихожей. Искал оружие. Оружия у меня не было, кроме газового баллончика в нагрудном кармане. Я и забыл, когда его туда сунул. Детина брезгливо понюхал баллончик и вернул мне.

Полина до подбородка укрыта пестрым пледом. Высокая спальня в мягких бархатно-голубых тонах. Я присел на стул.

— Приболела? — спросил озадаченно. Эта женщина была мне родная, я почувствовал это еще на пороге.

— В плечо ранили, — Полина улыбнулась смущенно, по-детски и, подумав, добавила. — Свинство, да?

— Как это ранили? Что ты болтаешь?

— Миша, не суетись. Это все сейчас не важно. Я хочу попросить тебя об одолжении.

— Ну?

— Забери меня к себе.

— Как то есть?..

— У тебя безопасно, а здесь страшно. Я даже боюсь заснуть.

Наши взгляды встретились, и я с головой окунулся в небесную синеву. Она не врала.

— Что ж, — сказал я, — поехали, если так надо.

Оказалось, под пледом она лежит одетая — просторные, шелковые брюки, тонкая вязаная кофточка. Слева, близко к горлу светятся бинты.

— Ты на машине?

— Да, друг подвез.

— Вот и отлично.

Детине-охраннику, который проводил нас до машины, Полина напомнила:

— Павел, все как условились, да?

— Не беспокойтесь, мадам, — детина поставил на переднее сиденье хорошо знакомый квадратный чемоданчик.

В лифте и пока садились в машину, она крепилась, но, когда тронулись с места, жалобно охнула, склонилась мне на плечо и, кажется, потеряла сознание. Я тоже дышал с нагрузкой, но от утреннего похмелья не осталось и следа.

Поразил меня Володя. Он открыл рот только где-то посередине Профсоюзной, а до этого молчал.

— За нами увязался зеленый «москвич», — сообщил он. — От самого переулка прилип.

— Так ты от него оторвись.

Володя выполнил просьбу, хотя несколько сложных маневров, которые он проделал в недрах Калужской заставы, грозили нам как минимум тяжелыми увечьями. Они вывели Полину из дремотного забытья.

— Куда едем? — пробормотала она.

— Скоро будем дома, — успокоил я. — Потерпи.

Не оборачиваясь, заговорил Володя. Что-то или кто-то произвел на него сильное впечатление: такого проникновенного тона я раньше не слышал.

— Еще до демократии, — проворковал он, — когда я работал в «ящике», у нас был устаревший, но добрый обычай: незнакомых людей знакомили друг с другом. Пустяк, конечно, но так было заведено.