SoSущее
Шрифт:
Молча проследив за пальцем кандидата, Онилин открыл следующий лист с фотографией «стены пойманных душ». Фотография была сделана снизу, так что Родина оказалась по центру у самого обреза фото, и к ней, словно на алтарь, вела широкая сужавшаяся лестница, огражденная той самой стеной с проступавшими на ней серыми фигурами и лицами. Несмотря на все объяснения советского экскурсовода, Ромка еще тогда почувствовал, что на этих стенах запечатлена отнюдь не летопись обороны Сталинграда, а самый что ни на есть «тот свет». И получается, что все те лица, что выглядывают в наш мир из каменного плена, все те ладони, что впиваются в камни с той стороны, служат предупреждением и назиданием живым. Трудна дорога к Матери Побед, вопят они безмолвными устами. Не все пройдут землею правды. Кто-то в ней останется навеки.
Ромка пошарил взглядом по листу,
205
Вымышленное писсателем, который подписывался эпитетом Горький, имя Люцифера. — №.
Да, это был он, самый первый защитник Родины-матери, за которым и начинался проход через царство мертвых. В скульптуре, изображавшей по пояс грозного бойца, нижней частью то ли вмурованного, то ли, наоборот, растущего из камня, как будто не было ничего особенного — вполне дежурная героика: мускулистый насупленный воин с твердым подбородком, развитой мускулатурой, с гранатой в одной и с автоматом в другой руке. Все как будто героично, но в то же время трагично. И не столько из-за каменного плена, сколько еще из-за тотального одиночества этого окруженного водой воина. Камень посредине вод. Смертник, закрывающий собой проход к Зовущей Воительнице. Сын, который не может прийти на зов. Ужас.
Вот, пожалуй, и все, дальше к Волге вела длинная аллея, заканчивающаяся скульптурным прологом с траурной процессией в камне, еще ближе к реке Роман разглядел большую спортивную площадку, а левее — настоящий стадион, на трибунах которого красовалось видное даже из космоса название «Ротор».
— Ротор, — прочитал Деримович вслух, перевернул картинку вверх ногами и повторил еще раз: — Ротор.
— Ротор, — подтвердил Онилин.
— Дела! — не смог сдержать восклицания Ромка. — Совершенно двуликий стадиончик-то, Платон Азарович. Не ваш, чаем?
— Чаем… — буркнул мистагог, — попридержи Стеньку-то, недососль. На «Роторе» и футболисты двуликие играют, из казаков местных. А казак, он всем чумак, топот от него такой, что потоп, как брод с водой: шабаш-шалаш, йод не дой, менах-белах, йоп не пой… — Платон призадумался, думая, чем бы продолжить двунаправленное гониво, но перевертыши неожиданно испарились из головы, и он не нашел ничего лучше, чем закончить свой катрен следующей абракадаброй: — И шалава на халяву, и Натану два нагана — нате Танат в барабане.
— А кто такой, Натан ваш, дядь Борь? — Вернувшись из детства, Деримович вновь перешел на типовой комсосальский тон.
— Натан Танатович Ром, — буквально по слогам произнес Платон, дав возможность недососку оценить двуличный наборчик главы волжских териархов, — местный зверначальник.
— Крутой, мля, пагонщик, Танат Натанович Мор, — возбудился териарховым совершенством будущий Амор, — ему чё, выходит, казнить и миловать право дано?
Платон внимательно оглядел своего протеже. В который раз он попадал впросак с этим овулякром, воплощавшим в себе, казалось бы, несовместимые противоположности: предельного коварства и столь же глубокой, а потому обезоруживающей открытости.
— Это с какой стороны к двуликому подойти, — решил ответить иносказательно Платон, — с Натановой или Танатовой… Ладно, размялись, — и к делу. В святилище въехал, мон пед [206] ?
— С какой стороны, мон гог [207] ? — в тон Онилину спросил Деримович,
206
«Мое дитя» — на смеси латыни и французского.
207
«Мой наставник» — лат. — фр.
— Сметлив, это хорошо. Но только Древо от «Аза» до «А» рановато тебе изучать. Сейчас бы крест прохождения усвоить в стандартном положении от «А» до «Я» [208] , — деловито сказал Платон и обратным концом ручки очертил вытянутый крест, образованный вертикалью, проведенной от героя в круглом пруду до Воинственной Девы, и горизонталью, проложенной между ротондой с Вечным Огнем и пьетой напротив.
— Всего открыть не могу, — признался мистагог, — думаю, сам врубишься, на месте. Главное, поверх лоховской версии смотри. Узри за мемориалом церемониал.
208
Не совсем понятное предложение Платона, ведь между «Азом» и «А» нет ни одной буквы. Скорее всего под «Азом» Онилин имеет в виду не название первой буквы Азбуки, а местоимение «я». — Вол.
— А конкретней нельзя ли? — Роман развернул картинку так, что Волга снова оказалась внизу. — Действительно, крест. А для чего?
— На многое не рассчитывай. Да и времени нет. Видь путь. От каменных начал… Ну, этот воин посреди пруда. Догадываешься, кто попал туда…
— Озар, наверно, кто еще?
Платон посмотрел по сторонам с некоторой настороженностью и вместо ответа шепотом произнес:
— Ты сказал. Хотя в камень многие, в общем-то, вляпывались. Он души держит цепко. Особенно гранит. И лучше тот, где много кварца [209] . Вот Митра, договоров бог, рожден из камня средь пещерных вод. И камнем Птах свалился в океан, все потому, что Ею пьян, и от него пошли круги, и столб поднялся из воды. Бен-бен, ебен. В нем семя Атума с кристаллами сплелось, и стало все задумчивым насквозь [210] . Ты понял?
209
По данным новейших исследований, гранит в момент затвердевания за счет ориентации кристаллов кварца способен сохранить огромный массив информации по принципу голографической записи. — Вол.
210
Платон излагает неизвестную версию египетского мифа о сотворении мира, в которой не Атум, как принято, а Птах соединился с водами океана Нун, породив священный столб бен-бен. Ебен — здесь не ругательство, а скорее всего черный цвет, характерный для аэролитов. Под семенем Атума, очевидно, понимается сперматический логос, сохраненный в застывшей каменной массе. — Вол.
— Нет, — сказал Роман.
— Задумчив логос, вставший на мели. Средь круга вод — он разума оплот. Круги творения пойдут, от центра слово разнесут. Но слову к силе не попасть, как ни мощна божественная стать. Меж ним и мощью крест лежит. Огромна сила, нету слов, — еще раз наметив ручкой линии креста, Платон ткнул в бок Деримовича и, обведя вокруг Родины-матери кружок, продолжил катрен, — но призрачна, как память снов. Проснись и будь. Буди и пой. Чтоб разум снял оковы слов и с носом всех оставил дураков. Смекаешь?